— Тебе хорошо?

Она посмотрела на его лицо совсем близко.

— Да.

Ей хотелось добавить гораздо больше, но рядом кто-то просил передать варенье. Генриетта передала, успев коснуться пальцами запястья мужа. Он задержал руку на мгновение, затем ушел с блюдом.

Без четверти семь разговор сделался громче: люди уже не обращались ко всему столу, а говорили попарно. Генриетта чувствовала знакомое искушение оставить их еще. Хорошо же сидят. Можно не замечать часы, можно решить потом. Она посмотрела на Раймунда. Он слушал женщину из лавки тканей и не следил за временем. Именно поэтому Генриетте захотелось самой сохранить обещанный конец.

— Кто хочет еще чаю, давайте сейчас, — сказала она. — А потом начнем собираться. Я обещала до семи и собираюсь хоть раз выполнить точное условие.

— Без остатка? — спросил ученик со склада.

— С небольшим. Мы все-таки люди.

Последний чай налили, пирог разделили на маленькие куски, чтобы попробовать могли те, кто прежде выбрал груши. Никто не обиделся на напоминание. Двое облегченно заговорили о дороге домой. Одной женщине хотелось задержаться; она спросила, можно ли потом зайти с вопросом по тетради. Генриетта назвала время в Доме учения, не предлагая немедленно доставать листы.

Прощание заняло больше четверти часа. В прихожей нашли чужую ленту от свертка, долго выясняли, чья она, а потом оказалось, что ее принесла сама Генриетта из кухни. Все рассмеялись уже в пальто. Раймунд помог найти нужные рукава человеку, который держал плащ за подкладку, и получил торжественное обещание впредь проверять исходное положение вещи.

Леокадия уходила последней. Она задержалась у двери, пока Раймунд относил на кухню оставшуюся коробочку сахара.

— Хорошо было, — сказала сестра.

— Да.

— До завтра. Я все собрала. Не приходи на два часа раньше, чтобы меня собирать заново.

Генриетта улыбнулась, но обнять сестру смогла не сразу: вдруг стало тяжело отпустить эту знакомую фигуру за порог, хотя завтра они еще увидятся. Леокадия сама шагнула к ней. Они обнялись крепко, без долгих слов. Потом сестра отстранилась и поправила ей выбившуюся прядь.

— Гребень уезжает, — сказала она. — Смотри, не потеряй.

— Завтра не забуду прийти.

— Вот это можно не записывать.

Дверь закрылась в начале восьмого.

Генриетта осталась в прихожей, слушая удаляющиеся шаги. Потом повернулась к гостиной. На столе стояли чашки, на скатерти лежали крошки, возле одного стула виднелась тонкая полоска яблочной кожуры. Все было знакомо. Руки уже потянулись к ближайшему блюдцу.

Раймунд вышел из кухни с пустым подносом, тем небольшим, которым они все-таки пользовались.

— Я начну с еды, — сказал он. — Ты куда хочешь?

Вопрос оказался неожиданным. Не «поможешь?» и не «что делать с этим?». Просто куда она хочет.

— Во двор, пожалуй. Там еще не совсем темно.

— Возьми плащ. Ветер поднялся.

Она взяла. Проходя мимо стола, остановилась и повернулась к нему:

— Мне очень понравилось, как ты съел условие задачи.

— Я давно хотел попробовать, помогает ли это решению.

Она засмеялась, поцеловала его в щеку и вышла.

Во дворе было тихо. Генриетта села у стены, положила руки на колени. Из кухни слышалось движение посуды, ручной насос коротко скрипнул, потом пошла вода. Она не считала звуки. Достала из кармана листок, который сунула туда после занятия: один из последних расчетов, сделанный почти без поправок. Посмотрела на него в остатке света, сложила и убрала. Завтра в Доме учения никого из этой группы не будет на привычных местах. Курс кончился. Она вдруг почувствовала не только радость, но и пустоту после завершения, которой прежде не давала времени среди домашних хлопот.

В кухонном окне появился Раймунд. Он поставил на полку чистое блюдо, вытер край, исчез. Генриетта подняла ворот плаща. Ей было приятно знать, что он рядом, и приятно еще немного не разговаривать.

Когда стало холоднее, она вошла через заднюю дверь. Остатки еды уже были убраны: хлеб завернут, сыр поставлен в прохладное место под обычную крышку, варенье закрыто. Раймунд мыл последние чашки. Она остановилась у порога, не подходя к воде.

— Я поднимусь поправить волосы. Потом вернусь.

— Хорошо.

Наверху большая комната встретила ее коробками: две на краю постели, три у стены. Одну из закрытых она давно использовала как подставку для гребня. Генриетта вынула гребень, снова закрутила волосы и закрепила их кое-как. Посмотрела на крышку: можно было разложить хотя бы верхний слой.

Она села, поправила подол. Снизу донесся звук передвигаемого стола, потом короткие шаги. Через некоторое время Раймунд внес наверх стулья и поставил их на прежние места.

Когда она спустилась, гостиная снова была обычной. Стол стоял так, как до вечера, лишние стулья не загромождали проход. Скатерть с небольшим пятном варенья лежала отдельно от чистого белья для ближайшей стирки. Узкая дорожка осталась чистой; Раймунд свернул ее и положил на стул. Пол был подметен и протерт там, где требовалось. Никакой работы, которую следовало непременно сделать еще сегодня, комната от нее не требовала.

Раймунд появился с полотенцем в руках. Волосы у него растрепались, рукава оставались закатанными. Генриетта подошла и поправила прядь над его лбом. Он стоял спокойно, чуть наклонившись к ней.

— Устал? — спросила она.

— Немного. С удовольствием сяду.

— Садись.

Они сели рядом у стола. Было почти девять. В кухне не осталось грязной посуды; чайник был ополоснут, вода на утро приготовлена, столешница свободна. Генриетта видела это по дороге и больше не возвращалась проверять.

Раймунд взял ее ладонь, повернул к себе и поцеловал пальцы. Она посмотрела на его рот, потом на глаза. Желание, мелькавшее весь вечер под чужими разговорами, сделалось отчетливым. Она знала этот его взгляд и все равно не сразу нашла, что сказать.

— Наверху коробки, — сказала она вместо этого.

— Знаю.

— Я сегодня хотела…

Она остановилась. Что именно хотела, оказалось не так просто договорить.

Он еще раз поцеловал ее пальцы и поднялся убрать полотенце на кухню. Генриетта взяла со стула свернутую дорожку. Ей нужно было наверх, но вместо лестницы она пошла за мужем.

Раймунд убрал сухой таз на полку и обнаружил на его прежнем месте ложку.

Не грязную. Сухую, вытертую, положенную туда им самим, когда на краю стола понадобилось место для чашек. Он повертел ее за узкую ручку, сунул в ящик к остальным и закрыл ящик с таким удовлетворением, словно именно ложка удерживала в кухне весь выпускной вечер.

Часы в гостиной уже пробили девять. Стол стоял на прежнем месте, пол под ним был вымыт, оставшееся угощение убрано. Чашки сохли. Завтра можно было войти сюда, взять хлеб и поставить чайник, не начиная с чужого праздника. Раймунд еще раз оглядел кухню, на этот раз не в поисках упущенного, а потому, что ему нравилось видеть законченное дело.

В дверях появилась Генриетта.

— Ты не находил мой гребень?

Он посмотрел ей на голову. Темно-русые волосы держались кое-как, закрученные над затылком, и из них торчал широкий роговой край.

Она проследила его взгляд, подняла руку и закрыла глаза.

— Не говори.

— Я ничего не сказал.

— У тебя лицо сказало. Совершенно отчетливо.

Раймунд подошел к ней, но гребень вытаскивать не стал. Положил ладонь на косяк над ее плечом и поцеловал в угол рта. Во время чая ему несколько раз хотелось именно этого: задержать ее, когда она проходила мимо, получить две минуты без чужого рассказа, без чашки между ними. Теперь чашек не было, однако она прижимала к себе свернутую дорожку со стола.

— Куда это? — спросил он.

— Наверх. В коробку с праздничным бельем. Наверное, туда. Если она еще так называется.

— У коробок теперь бывают перемены названия?

— У одной были. Я хотела положить туда зимние вещи, а нашла твои шнуры.