— Примерно.

— Очень неточный ответ для человека с таким количеством делений.

— У нашего дома нет собственного светила над крышей.

— Жаль. Я бы предпочла желтое.

Он встал рядом, положив локти на каменное ограждение. Здесь они были почти одинакового роста: Генриетта оперлась на невысокую ступень, с которой днем посетители рассматривали город. Он заметил это и удержал ее за талию, когда она повернулась.

— Я стою прочно.

— Я вижу.

— Тогда зачем держишь?

— Потому что хочу.

Она придвинулась ближе. Ветер поднял край накидки, и Раймунд прижал его к ее плечу. На площадке было прохладно, но под тканью он почувствовал тепло. Генриетта смотрела на него, уже не на город.

— Ты сегодня совсем другой, — сказала она.

Ему не понравилось слово «совсем».

— Другой?

— Когда называешь числа. Я тебя знаю, а голос такой, будто ты меня сейчас попросишь выйти и не мешать.

— Я не хотел...

— Да не сейчас. Я говорю, когда работаешь. Мне даже понравилось. Только я сидела и вспоминала, что этот серьезный человек позавчера не мог натянуть наволочку на подушку.

Раймунд рассмеялся. Напряжение отпустило так быстро, что он понял: все эти дни ждал от нее какой-то оценки устроенной комнаты, удачного сна, своего довольства. Генриетта ничего не говорила. Он тоже не спрашивал, потому что всякий раз находилось дело попроще.

— Подушка сопротивлялась сознательно, — сказал он. — Я проверил.

— Не приписывай ей лишнего. У нас и так слишком много предметов с привычками.

Он повернул ее к себе. Поцелуй начался спокойно, почти осторожно, а потом Генриетта взяла его за воротник так же, как дома, и Раймунд забыл про ветер. Рука скользнула с ее плеча на спину. У него было пятнадцать минут; от этой мысли хотелось смеяться и сердиться сразу. До свадьбы они находили целые вечера, хотя работали там же, ходили теми же дорогами и сутки были ничуть не длиннее.

Генриетта первой чуть отодвинулась.

— Не смотри на часы у меня за спиной.

— Я не смотрел.

— Собирался.

Он опустил голову, прислонился лбом к ее лбу.

— Собирался.

Она провела пальцем по его брови. Неспешно, будто никакого времени вообще не существовало. От этого простого движения желание стало сильнее, чем от поцелуя. Раймунд поймал ее ладонь, прижал к губам.

— Я хочу завтра сесть с тобой за наш стол и никуда не уходить, — сказал он.

— Уйти тебе все-таки придется.

— Знаю.

— Но до этого посидим. С шести до восьми. Леокадия, Сильвестр, Беатриса. Пять человек, один пирог, никаких подвигов.

— Пирог?

— Открытый, с луком. Ты его любишь.

— Я думал, будет хлеб и сыр.

— Хлеб и сыр тоже. Но пирог я могу сделать спокойно. Тесто простое. Не смотри так, я уже не собираюсь накормить улицу.

Он не знал, как именно посмотрел. Вспомнил кухню после их большой закупки и поспешил убрать руку с ограждения, чтобы обнять ее двумя руками.

— Я порежу лук. И накрою стол.

— Тогда договорились.

Внутри пробили часы. Не те, по которым делали точные отметки, а обычные, в нижнем помещении. Раймунд услышал их сквозь камень и понял, что пора возвращаться.

Генриетта тоже повернулась к двери.

— Я могу еще немного посидеть внизу, — сказала она. — Или уже лучше идти?

Он хотел ответить «останься». Представил ее на скамье, все время прислушивающуюся, не идут ли его шаги, и себя у трубы, считающего минуты до следующего промежутка. Потом придется снова сказать, что промежуток оказался короче.

— У меня дальше почти без перерыва, — сказал он. — Я бы попросил тебя остаться, но это будет просьба ждать.

— Тогда пойду.

В голосе ее не было нарочитой бодрости. Она просто решила. Раймунд испытал благодарность и тут же недовольство собой за нее: ему было приятно, что она избавила его от трудного выбора, хотя он приглашал ее совсем ради другого.

Он проводил ее до нижней двери. Дорога была освещена, еще ходили люди, на соседней площадке двое посетителей спорили, какое окно принадлежит западному залу. Генриетта завязала накидку под подбородком. Узел оказался слишком длинным, и она сердито дернула концы.

— Дай, — сказал Раймунд.

— Ты же спешишь.

— На это успею.

Он перевязал ленты. Получилось аккуратно, даже чересчур. Генриетта посмотрела вниз и сказала, что теперь напоминает закрытый подарок. Он поцеловал ее в щеку, потом в другую, потому что отпускать сразу не хотелось.

— Завтра я тебя утром не трогаю, — сказала она. — Поспи. Лук никуда не денется.

— Я вернусь до рассвета. К полудню буду вполне пригоден для лука.

— Вот и прекрасно. Я рассчитываю на вполне пригодного мужа.

Она спустилась по ступеням, обернулась на повороте и махнула. Раймунд стоял, пока светлое пятно ее лица не исчезло за кустами у дороги. Потом поднялся наверх.

Сильвестр сидел над таблицей.

— Завтра к шести? — спросил он.

— Да. До восьми. Мне потом сюда на ночь.

— Я помню твое расписание. Беатриса просила узнать, нужно ли что-нибудь принести.

Раймунд задумался. Хотел сказать, что ничего не нужно, все уже устроено, но вспомнил Генриетту с листами под полотенцами. Она не просила его добыть угощение. И все же обещать за нее полное изобилие было бы странно.

— Если вы еще не решили, возьмите что-нибудь к чаю. Небольшое. Нас всего пятеро.

— Хорошо. Только предупреди дома, а то получатся два сладких блюда и обида на несъеденное.

Раймунд кивнул. На отдельном клочке записал себе про угощение, чтобы утром не забыть.

Следующую серию он провел спокойно. Генриетта уже шла по знакомой дороге, а завтра за их столом будут сидеть люди, которых ему самому хотелось видеть. Представив, как она станет подавать пирог, Раймунд поймал себя на улыбке.

— Готов? — спросил помощник у часов.

— Да.

Он наклонился к трубе. В темном круге приближалась светлая точка. На этот раз Раймунд дождался ее, не оглядываясь на дверь.

Лук Раймунд нарезал с таким выражением лица, будто тот нарушил письменное соглашение.

Генриетта старалась не смотреть на него слишком часто. От этого становилось еще смешнее: она видела сильные руки, аккуратные одинаковые кусочки и торжественную неподвижность мужа, который явно не хотел признаваться, что эта часть подготовки ему не нравится.

— Можно крупнее, — сказала она наконец.

— Ты сказала мелко.

— Я имела в виду мельче половинки.

Он положил нож, посмотрел на горку.

— Я уже привязался к выбранному размеру.

Генриетта засмеялась, и он улыбнулся тоже. Потом попросил убрать прядь со лба: пальцы пахли луком. Она подошла, пригладила его волосы, задержала ладонь у виска.

До гостей оставалось чуть больше часа. Раймунд поспал до полудня, она успела вернуться с занятий, тесто лежало под полотенцем и вело себя гораздо приличнее, чем многие другие вещи в этом доме. Сегодня они не придумывали ничего сложного. Один большой открытый пирог, хлеб, сыр, огурцы, чай. Беатриса обещала принести печенье; утром Раймунд показал свою короткую записку, и Генриетта с благодарностью вычеркнула из намерений еще одно блюдо.

— Что? — спросил он, потому что она все еще стояла рядом.

— Ничего. Хорошо, что ты здесь.

— Луку так не кажется.

Она поцеловала его над бровью. Хотелось продолжить, но на этот раз время не обижало: у них было дело, которое они делали вместе, и вечером она тоже собиралась быть рядом с ним, а не дожидаться за дверью.

В гостиной стол повернули поперек комнаты. Иначе пять человек сидели бы тесно: ее рабочий стол занимал место у стены, коробки стояли под ним, а шкаф открывался только наполовину. Раймунд предложил на вечер поставить два стула в кухню и перенести оттуда более узкую скамью. На скамье помещались двое. Генриетта села проверить, он устроился рядом, и получилось так близко, что она сразу согласилась.

— Здесь сядем мы, — сказала она.