— Тогда кто будет вставать за пирогом?

— Тот, кто ближе к выходу.

Раймунд посмотрел на стену у своего плеча.

— Удобно ты выбрала.

Она погладила его по колену и встала, пока он не успел ее удержать.

Чистая скатерть не сразу легла ровно: длинная складка делила стол на две половины. Генриетта потянула край, Раймунд потянул противоположный, и ткань наконец расправилась. На середину она поставила низкую чашу с тремя желтыми цветками. Купила по дороге, потому что захотелось. Теперь цветы смотрелись удивительно уместно между обычными тарелками.

Без десяти шесть Генриетта вынула пирог. Край подрумянился сильнее с одной стороны. Она уже потянулась поворачивать форму обратно, будто могла исправить готовое, но Раймунд поставил подставку на стол.

— Мне этот край, — сказал он. — И никому не обещай.

Она оставила форму остывать.

Леокадия пришла первой. Сняла плащ в прихожей, понюхала воздух и сказала, что собиралась вести себя сдержанно, но теперь не уверена. Потом заметила цветы и нагнулась к ним, не касаясь лепестков.

— Такие росли возле нашего старого забора, помнишь?

— Там были гораздо выше.

— Потому что мы были ниже.

— Нет, ты опять все объясняешь собой. Они были выше.

Сестра рассмеялась, и Генриетта не посмотрела на лестницу. Наверху никто не спал.

Сильвестр и Беатриса вошли ровно в шесть. Беатриса держала плоскую коробку обеими руками, а Сильвестр шел за ней с видом человека, которому велели ничего не ронять, хотя ему ничего не доверили.

— Это не потому, что я не способен нести печенье, — пояснил он, поймав взгляд Генриетты. — Я способен. Но имею привычку проверять содержимое.

— До первого поворота он успел попробовать две штуки, — сказала Беатриса. — Я не стала ждать следующей проверки.

Она сняла крышку, показала аккуратные ряды печенья. Генриетта улыбнулась и помогла ей освободить руки.

Впятером за столом оказалось просторно. Раймунд подвинулся на скамье, освобождая жене место с краю. Генриетта устроилась рядом с ним и сразу почувствовала под столом теплое прикосновение его ноги. Это было случайно или почти случайно; она не стала отодвигаться.

Первые несколько минут все говорили о доме. Беатриса похвалила свет, Сильвестр заметил, что до обсерватории отсюда дорога приятнее, чем от прежнего жилья Раймунда. Леокадия сказала, что теперь сестру можно найти по желтым цветам, даже если забыть улицу. Генриетта разрезала пирог и специально положила мужу подрумяненный край.

— Обещанное, — сказала она.

— Вижу. Начинаю верить в семейную жизнь.

— А до этого?

— Собирал доказательства.

Он произнес это с такой важностью, что Сильвестр вскинул голову.

— Нет. Только не этим голосом. Я после него всегда ищу, где ошибся в записи.

— Это чей голос? — спросила Беатриса.

— Нашего старого преподавателя, — ответил Раймунд. — Он не спрашивал, сделали ли мы работу. Он говорил: «У меня есть основания предполагать, что вы сегодня существовали не напрасно».

Раймунд выпрямился, сложил ладони на столе и посмотрел поверх воображаемых очков. Генриетта вдруг увидела совсем другого человека: суховатого, величественного, недовольного самым устройством стула.

— Затем, — продолжил он тем же голосом, — предлагал предоставить вещественные подтверждения.

Сильвестр расхохотался первым. Беатриса прикрыла рот салфеткой. Леокадия потребовала показать, как тот ел пирог. Раймунд покосился на жену, и она кивнула с совершенно неподобающим серьезной хозяйке восторгом.

Он взял вилку двумя пальцами, осмотрел кусок и объявил:

— Форма вызывает возражения. Содержимое будет рассмотрено отдельно.

Генриетта смеялась так, что пришлось поставить кувшин. Раймунд придержал его раньше, чем вода пролилась. Не переставая изображать преподавателя, передал кувшин Беатрисе и только потом вернулся в свое лицо, с мягкими складками возле глаз.

Вот этого она хотела. Не похвалы чистой скатерти, не слов, что справилась без домашних приборов. Хотела видеть его среди своих людей, слышать смех, который не мешает никому спать, чувствовать его колено рядом со своим. Ей вдруг стало жаль, что вечер ограничен двумя часами, хотя сама согласилась на это время и знала зачем.

Леокадия рассказала про ящик, в котором по описи находилось шесть чаш, а по факту пять чаш и одна крышка от неизвестного предмета. Спорить пришлось с составителем старого списка, убежденным, что крышка тоже считается чашей, если перевернуть.

— А если перевернуть вашу опись, — сказала Беатриса, — там ничего нового не возникает?

— Только мое желание отложить ее до завтра.

— У нас в собрании человек однажды вернул книгу в трех частях. Уверял, что в таком виде читать удобнее.

— И что ты ответила?

— Что вернуть в трех частях придется и его залог. Но мы все-таки нашли переплетчика.

Разговор ушел к книгам, потом к дороге, по которой Леокадии предстояло ехать двадцатого. Сильвестр бывал в тех местах и посоветовал садиться в дилижансе не у заднего борта. Не потому, что там страшно трясет: из заднего окна видишь исключительно пыль, а впереди начинаются холмы.

— Я как раз люблю смотреть назад, — сказала Леокадия.

— Тогда пыль вам понравится, она тоже долго не расстается с путешественником.

Генриетта слушала и впервые за день ясно представила сестру в далеком городе. Не в привычной квартире за двенадцать минут ходьбы, а за холмами, за длинной дорогой, у незнакомого рабочего окна. Леокадия говорила увлеченно. У нее была новая работа, свои девять месяцев, и Генриетта радовалась этому, хотя пальцы сами стали теребить край скатерти.

Раймунд накрыл их ладонью. Ничего не спросил. Просто оставил руку поверх ее руки, пока Сильвестр объяснял разницу между двумя дорогами.

Потом Беатриса попросила еще пирога, и Генриетта поднялась.

— Я сам, — сказал Раймунд.

— Ты у стены.

— Мы же проверяли устройство заранее.

Он попытался выбраться, не сдвигая скамьи, и оказался в положении, которое немедленно лишило его всякого преподавательского достоинства. Генриетта придержала его за локоть. Леокадия убрала тарелку, чтобы дать место ноге, Беатриса подняла коробку с печеньем. Сильвестр торжественно отодвинул чашу с цветами.

— Вот теперь, — сказал он, — видно, что дом рассчитан на двоих.

Раймунд выбрался и поклонился всем по очереди. Генриетта смеялась, стоя рядом со скамьей. Пирог принесла она; чай налил он. Устроились заново, уже без попытки сохранить красивое расположение.

В половине восьмого Леокадия начала собирать на свою тарелку мелкие крошки. Беатриса спросила, когда у Раймунда смена. Он сказал, что выйти нужно в четверть девятого.

— Значит, у нас еще полчаса, — сказала она и взяла последнее печенье с орехами. — Я не люблю прощаться раньше, чем закончился разговор.

Они не стали торопиться. Раймунд рассказал, как Генриетта вчера потребовала отдельное желтое светило над их домом, и Сильвестр серьезно ответил, что это следует внести в заявку на следующий год. Генриетта возразила, что ждать год не согласна. Леокадия предложила вывесить ее желтый платок в верхнем окне: будет видно из любой точки улицы и гораздо дешевле.

Когда часы показали восемь, Беатриса закрыла пустую коробку. Все встали без уговоров остаться еще на чашку. Генриетта почувствовала благодарность и легкое огорчение, которые не мешали друг другу. Хотелось продолжения, но приятно было знать: люди услышали, как их пригласили.

У двери Леокадия тихо сказала:

— Хороший у вас получился вечер.

— Да.

— Я зайду перед отъездом. Или ты ко мне. Только не в последний час, ладно?

Генриетта сжала ее пальцы.

— Не в последний.

Сильвестр и Беатриса пошли вместе с ней до площади. Раймунд помахал им с крыльца и вернулся в дом, уже застегивая манжету. Генриетта смотрела, как меняется его лицо при мысли о работе: веселье еще оставалось, но взгляд стал собраннее.

— Что успеть до выхода? — спросил он.