Он повторил. Она исправила и подчеркнула место.

— Теперь у тебя есть доказательство, почему я заставляю своих взрослых людей писать разборчиво.

Раймунд проверил оба значения, перенес нужное в журнал и забрал лист, прежде чем она успела продолжить.

— Спасибо. Этого достаточно.

— Уже все?

— Для твоей части да.

Она откинулась на спинку стула с явным удовольствием.

— Приятная должность. Мне нравится, что она заканчивается.

Сильвестр, проходивший мимо, взглянул на лист.

— Раймунд, ты уже набираешь себе помощников?

— Только на две записи, — ответила Генриетта. — Дальнейшие условия не согласованы.

— Очень осмотрительно.

Коллега вернулся к посетителям. Раймунд увидел, что Генриетта смотрит ему вслед, и на мгновение насторожился: не станет ли разговор снова о той сентябрьской ночи и обмене, из-за которого сдвинулась поездка? Но она просто спросила, как давно они работают вместе. Он ответил. Сильвестр из другого конца комнаты поправил число на один год.

— Первый год ты мне не доверял, — сказал Раймунд.

— Это не значит, что ты не работал.

Генриетта засмеялась. Раймунд тоже. Ему было легко видеть ее здесь, смеющуюся вместе с Сильвестром.

К концу открытого вечера небо расчистилось с одной стороны. Посетители снова собрались у окна, потом по очереди посмотрели в трубу. Светлая точка, которую Раймунд собирался показать с самого начала, теперь находилась в удобном положении. Он подозвал Генриетту. Она задержалась чуть дольше других, затем освободила место и отступила к стене.

— Когда я впервые пришла сюда, я думала, что нужно сразу сказать что-нибудь умное, — произнесла она негромко.

— Ты спросила, почему на рисунке не так, как в трубе.

— Вот именно. Все вокруг кивали, а я решила, что смотрю неправильно.

— Мне понравился твой вопрос.

Она посмотрела на него прямо, и он почувствовал, что теперь речь уже не о трубе.

— Я помню.

Последние посетители ушли около полуночи. Сильвестр проводил их вниз и вернулся за своим плащом. Его часть была закончена; Раймунду оставалось проверить несколько записей и закрыть прибор. Генриетта сказала, что подождет на площадке, и он дал ей свой плащ поверх ее собственного.

— Я не замерзла.

— Там ветер.

— Тогда я возьму. Но ты не стой здесь без всего слишком долго, а то придется делить один плащ очень неуважительным к швам образом.

Рабочее окончание заняло ровно столько, сколько должно было занять. Раймунд сверил журнал, убрал лист Генриетты к вспомогательным записям, закрыл трубу. Сильвестр погасил лишние лампы, пожелал им хорошей дороги и ушел первым.

На площадке Генриетта стояла у каменного ограждения, подняв воротник до подбородка. В огромном мужском плаще она выглядела шире и ниже, чем обычно. Раймунд подошел, и она немедленно распахнула одну полу.

— Вот. Я оставила место.

— Я принес свой…

Он посмотрел на нее и замолчал. Свой плащ был на ней. Другого он, разумеется, не принес.

— Наблюдатель, — сказала Генриетта с нежностью.

Он встал рядом, обнял ее за плечи под плотной тканью. Получилось неудобно: одна его рука осталась снаружи, ее локоть упирался ему в бок. Генриетта подвинулась, потом снова подвинулась, наконец развернулась к нему лицом.

— Так лучше.

— Небо за моей спиной.

— Я уже видела.

Раймунд поцеловал ее. Она держала края плаща у него на груди, и холодный воздух касался только щеки. Ему не нужно было выбирать между этим поцелуем и незаконченным отсчетом. Отсчет был закончен. Он мог не торопиться.

Снизу, с дороги, донесся голос Сильвестра: тот здоровался с кем-то у поворота. Генриетта улыбнулась, не отстраняясь.

— Я подумала, можно привести сюда мой следующий набор. На обычный открытый вечер, когда он будет. Не обязательно тебе вести именно для нас.

— Можно. Только заранее скажи, сколько человек. Там есть место, но не для всего Дома учения сразу.

— Я привожу взрослых людей, умеющих ждать очереди. В большинстве случаев.

— Сегодня один человек пытался заглянуть с другой стороны трубы.

— Значит, любопытный. Мои бы еще спросили, почему нельзя.

Он рассказал, что с другой стороны видно и почему это не та задача. Генриетта некоторое время слушала внимательно, затем коснулась губами его подбородка. Раймунд остановился посреди объяснения.

— Ты опять не туда смотришь.

— Зато я честно признаюсь.

Облака разошлись шире. Над темным краем города проступили звезды, которых из освещенной комнаты было не видно. Раймунд повернул Генриетту к ограждению, но не убрал руки с ее плеч. Он показал ей одну линию, потом другую, не называя лишнего. Она следила за направлением его пальца и вдруг уверенно указала чуть левее.

— Вот эта?

— Да.

Генриетта ничего не сказала. Только прислонилась к нему, и некоторое время они стояли так, пока плащ не начал съезжать с его плеча.

Домой пошли вместе. Дорога плавно спускалась от обсерватории, окна нижних улиц большей частью уже погасли. Генриетта вернула ему плащ, но руку не отпустила. Он рассказывал про нелепое название из песни, она пыталась вспомнить продолжение и напевала вполголоса, все время сбиваясь на один и тот же куплет.

У дома она остановилась, чтобы найти ключ от входной двери. Раймунд терпеливо ждал, пока из сумки появятся перчатка, носовой платок и сложенный лист с задачей.

— Неудачная? — спросил он.

— Та самая. Видишь, тоже сходила посмотреть на звезды.

Ключ нашелся в кармане плаща. Генриетта открыла дверь и первой шагнула в темную прихожую. Раймунд зажег лампу. Наверху их ждала свободная кровать, а на кухне ничего не двигалось без команды. Он запер дверь и пошел за женой, которая на второй ступеньке наконец вспомнила последнюю строку песни.

Первого октября у билетного окошка Генриетта попросила два места на третье число, затем повернулась к Раймунду.

— У окна хочешь ты или я?

— Ты. Я могу смотреть поверх твоей головы.

— Только если я всю дорогу буду сидеть очень смирно.

Служащий за окошком поднял глаза. Генриетта выпрямилась и добавила уже ему:

— Два места рядом. Третьего утром, к большому озеру. Обратно пятого.

Два билета с отметками на дорогу туда и обратно легли на деревянную полочку. Раймунд придвинул к ним деньги, Генриетта проверила день и час. Никто не прятал покупку до вечера, не пытался угадать, какое свободное время оказалось у другого. От этого бумажные прямоугольники не сделались менее приятными.

На улице она протянула один мужу.

— Держи свой.

— Лучше вместе. Иначе я буду спрашивать, где твой, а ты — где мой.

Она убрала оба в одно отделение сумки, рядом с подтверждением комнаты.

— Послезавтра, — сказала она.

Раймунд взглянул на нее и улыбнулся. Генриетта любила его улыбку за то, что она иногда появлялась медленно, как будто ему требовалось отдельно позволить себе радость. Сейчас позволение заняло совсем мало времени.

До отъезда оставался обычный день. Генриетта провела его в Доме учения, разбирая с будущими учениками, что им действительно нужно освоить. Один уверял, что считает превосходно, но хотел бы перестать удивляться итоговой цене за ткань. Другая принесла собственные записи и попросила начать не с самого простого. Генриетта договорилась о занятиях, убрала листы в шкаф и не взяла их в дорожную сумку.

Вечером Раймунд выложил на кровать столько вещей, будто собирался наблюдать небо с необитаемого берега.

— Это на две ночи? — спросила она.

— Теплая рубашка. Другая рубашка. Запасные чулки. Книга.

— И еще книга.

— Эта маленькая.

Генриетта подняла маленькую книгу. Из нее вывалился лист, весь исписанный мелкими цифрами. Она подала его мужу, не читая.

— Если хочешь работать, скажи сейчас. Я тоже возьму тетради, и мы будем очень порядочные люди.

Он посмотрел на лист, потом на книги.