Наверху он остановился у двери большой комнаты. Генриетта вынимала гребень из волос. Обычно он помогал ей найти край ленты или просто забирал гребень, пользуясь поводом коснуться плеча. Теперь она сама положила его на коробку.

— Ты идешь? — спросила она.

Он не сразу понял, в какую комнату, и от этой короткой заминки стало стыдно.

— Да.

Генриетта отступила, пропуская его. Он прошел, обошел неразобранные вещи и сел рядом. Их колени соприкоснулись. Она не отодвинулась, однако между тем, чтобы сидеть вплотную, и привычно обнять ее оставалось какое-то новое расстояние.

Раймунд положил ладонь на покрывало, совсем близко от ее руки.

— Я не хотел, чтобы получилось такое утро.

— Я тоже.

Он посмотрел на нее. Генриетта устало улыбнулась, не утешая его, и кончиком пальца коснулась его большого пальца. Он повернул ладонь. Ее рука легла в нее ненадолго, пока она не потянулась гасить лампу.

В темноте Раймунд слышал, как она устраивается рядом, подтягивает край покрывала, поправляет подушку. Он мог бы сказать еще что-нибудь. Вместо этого подвинулся, освобождая ей больше места, и почувствовал у своего плеча ее теплый локоть.

Щетка проехала у самого носка Генриетты, забрала рассыпанные на полу крошки и остановилась точно между двумя латунными отметками.

Генриетта чуть не сказала ей спасибо.

Продавец наклонился, вынул маленький лоток и показал его так буднично, словно не только что избавил взрослого человека от необходимости ползать под столом.

— Здесь высыпать. Полоса должна быть свободной. Если оставить обувь, обойдет не всякую; широкий предмет придется убрать самому.

— Обувь я уберу, — сказала она с такой готовностью, что Раймунд взглянул на нее.

В магазине было светло. На стенах висели перекладины, рамки, крышки разного размера; возле заднего окна стоял выставочный стол с маленьким тазом. Все это не походило на чудо. Генриетта знала каждую вещь, знала ее ограничения, помнила необходимость наливать воду и проверять ткань. Именно узнаваемость и была почти невыносима. Не требовалось иной жизни. Можно было получить обратно свою, где чистая рубашка не занимала целый свободный день.

Продавец вытер руки о полотенце. Это был невысокий человек с аккуратно закатанными рукавами, и Генриетте понравилось, что он не говорил о счастье покупателей. Он спросил размеры их приборов, посмотрел запись Гортензии и вынул из ящика один готовый управляющий ключ.

— Этот комплект подойдет вместо ваших двух серий. Все новое, так что старые приспособления можно оставить или убрать. Настройка на один день повторяется, часы изменяются здесь. Показать весь ход или только то, что вам нужно?

— Лучше то, что нужно, — ответил Раймунд. — И цену вместе с установкой.

— Пятьдесят четыре серебряных. Доставку по Борнфельду включаем. Установить можно послезавтра.

Генриетта заранее знала число, но «послезавтра» услышала впервые не как возможность, а как дату. Семнадцатого. До выпускного чая. Она представила стол, на котором лежат только ее бумаги, чистый пол, вечер без длинного хвоста посуды. Не идеальный дом, всего лишь дом с работающими вещами.

— Хорошо, — сказал Раймунд.

Она повернулась к нему.

Он стоял у выставочного стола, положив ладонь на край. Хорошо знакомые пальцы, темный рукав, небольшая складка возле рта. Слишком быстрое согласие не обрадовало так, как должно было.

— Ты уже решил?

— Нет. Я говорю, что услышал.

Продавец положил ключ на сукно между ними и отошел принести схему. Генриетта воспользовалась тем, что осталась с мужем наедине, хотя от соседнего прилавка их отделяла всего лишь высокая рамка.

— Ты можешь сказать, что тебе жалко денег на озеро.

— Мне жалко.

— Тогда почему так сразу?

Он посмотрел на щетку, неподвижную у отметки.

— Потому что мне еще больше жалко наших вечеров в последнее время.

Вернувшийся продавец разложил лист. По кругу шли часы, под ними помещались небольшие знаки операций.

— Начнем с утра. Когда подъем?

— В половине седьмого, — сказала Генриетта.

— Не каждый день, — добавил Раймунд.

— Я в половине седьмого. Ты можешь не вставать.

Продавец положил палец на схему.

— Вставать вам не обязательно. Но начало домашней последовательности будет одно. Здесь нет отдельного хода для второго пользователя. Пропустить операцию можно вручную.

— Значит, если я вернулся после ночи… — начал Раймунд.

— Вы отключаете движение в нужной комнате или переносите начало всей последовательности.

Генриетта посмотрела на мужа, и ей вдруг стало досадно, что он опять первым заговорил о ночи. Она еще не успела рассказать, что нужно ей. Потом увидела его ладонь у ключа и вспомнила вчерашний лист на тарелке. Ей тоже хотелось начать именно с того, что всегда приходилось защищать.

— Давайте покажем на обычном дне, — сказала она.

— На каком именно? — спросил продавец.

Вопрос был деловой. Оттого отвечать на него оказалось труднее.

Генриетта выбрала день, когда уходила в Дом учения после утренних приготовлений. Нужно было постирать небольшое, подсушить, сохранить прохладу под крышкой, пройти щеткой по гостиной. Она говорила легко; такой день много раз существовал до свадьбы. Продавец переводил маленький указатель, ставил ограничители, спрашивал, когда освободится пол.

— К восьми, — ответила она.

Раймунд негромко кашлянул, привлекая ее внимание, и показал на рисунок сушильной перекладины.

— Она будет работать в это же время?

— В течение заданного промежутка, — подтвердил продавец.

— А перенести только ее на позднее можно?

— На этот день — вручную. Постоянно в готовом профиле операции идут в своей очередности. У вас будет не два расписания, а одно. Вот здесь это указано.

Он повернул к ним лист, не пряча мелкую строку.

Генриетта взяла схему. В ней не было обмана; просто она пришла за удобством и все, что не помещалось в это слово, оставляла глазами за краем бумаги.

— Покажите, — попросила она, — как выглядел бы его день.

Раймунд убрал руку со стола.

— Не обязательно мой.

— Сейчас обязательно. Иначе мы снова купим мое утро.

Он принял лист, задумался и перенес начало на послеобеденное время. Генриетта смотрела, как спокойно освободились часы, в которые ей нужно собираться на занятия, и как все дела сдвинулись туда, где она прежде оставляла место для возвращения, приготовления уроков или людей.

— В четыре я могу уже уйти, — сказала она.

— Тогда я запущу.

— А когда у тебя смена?

Он замолчал на секунду, затем спросил продавца:

— У этой модели есть второй недельный круг?

— Нет. Есть повтор суточного. Она хороша для постоянного распорядка. Заказывать другой ключ можно, но это уже индивидуальная работа.

— До двадцать шестого? — спросила Генриетта.

Продавец посмотрел на запись Гортензии.

— Раньше вашего заказа не получится. Детали идут тем же обозом. Если вам нужны две отдельные последовательности, я бы дождался того распределителя, который вам уже подобрали.

Он убрал схему готового комплекта, показал, как отключается одна операция вручную, и предложил Генриетте самой переставить ограничитель.

Она попробовала. Указатель поддался сразу. За ее спиной на короткой перекладине встряхнулось маленькое полотенце; капли упали в таз, ни одна не попала на пол. До чего же удобно. Генриетта хотела ненавидеть неподходящую вещь, но та прекрасно делала то, для чего ее изготовили.

Раймунд подставил ладонь под край полотенца, проверяя движение, и тут же отдернул ее от холодной капли.

— Это проверка покупателей на поспешность? — спросил он.

— Нет, — ответил продавец. — Для этого у нас нет оборудования. Приходится справляться самим.

Генриетта рассмеялась. Первый смех за утро вышел неожиданно громким. Раймунд тоже улыбнулся, и на короткий миг магазин снова стал местом, куда они пришли вместе за вещами, а не за ответом друг о друге.