Он посмотрел на сундук у стены. На нем лежала сложенная ткань; сухая уже давно, она тем не менее продолжала выглядеть как незаконченная работа. Крышка не открывалась без того, чтобы перенести стопку куда-нибудь еще. У стула Генриетты стояла корзинка, которую он привык обходить, почти не замечая.

— Это можно убрать в кладовую.

— Часть можно. Раймунд, я не прошу, чтобы ты немедленно спрятал корзинку. Я хочу хоть раз начать занятие дома и закончить его на том же месте. Не стоя у края стола, пока здесь нарезают хлеб.

— Я могу нарезать на кухне.

Она закрыла глаза, потом открыла.

— Да. Можешь. И я могу все время говорить, куда тебе отнести хлеб, куда поставить кувшин, где не трогать бумагу. Только тогда мои занятия состоят еще и из распоряжений хлебом.

Раймунд подвинул свой стул. Деревянная ножка скрипнула слишком громко. Он сел так, чтобы не разделять их столом, но теперь не знал, куда девать руки.

Вчера он готовился объяснить ей, зачем нужен дневной сон. Продумал даже, как сказать без обиды, что часы возле зрительной трубы нельзя заменить доброй волей. Сейчас оказалось, что она не отнимала у него сон. Она говорила про лист с двумя расплывшимися числами, а он все еще защищал дверь наверху.

— Я видел, что тебе тесно, — произнес он. — Думал, это до конца распаковки.

— Мне тоже так казалось. Только распаковка почему-то случается после всего остального. А все остальное не кончается.

— Я хочу, чтобы у тебя было место, — сказал он. — Правда. Но мне тоже не хочется каждый раз выяснять, можно ли сегодня вернуться в тишину.

— А я тебе мешаю возвращаться?

— Ты нет.

Он слишком быстро ответил, и Генриетта чуть откинулась на спинку.

— Люди, — договорил он. — Приготовления. Разговор, который уже идет, когда я вхожу. Я не могу просто пройти мимо, будто их здесь нет. Я рад Леокадии. Мне нравится Беатриса. Вечер десятого был хороший. Это не значит, что еще один такой вечер даст мне отдых.

— Я и не обещала тебе отдых девятнадцатого. Я обещала ученикам чай.

— Вот именно. Чай ты обещала им, а дом после этого обещания у нас общий.

Она встала так резко, что тетради на ее коленях разъехались. Он поймал два листа у самого пола, но один все-таки скользнул под стол. Генриетта не стала наклоняться вместе с ним. Стояла, держа остальное, и он видел только подол ее платья, пока доставал непослушную бумагу.

— Я тебе говорила о выпуске, — произнесла она сверху.

— Говорила. Ты говорила, что хочешь собрать их. Я согласился.

— То есть твое согласие тоже теперь можно пересмотреть?

Он выбрался из-под стола и едва не ударился плечом о край. Лист был чист, если не считать короткой серой черты.

— Да, — сказал он. — Видимо, можно. Как твое согласие на комнату.

Она замолчала. Раймунд испугался, что прозвучало торжествующе. Он не торжествовал. Напротив, впервые видел неприятную точность этого сходства и совсем не хотел пользоваться им как выигрышем.

— Не отменить, — добавил он. — Понять, на что мы согласились. Я думал, будет небольшой чай. Девять человек — это уже не небольшой чай.

— Они не стали больше с прошлого месяца. Их все время было девять.

— Я знаю.

— И мне важно, чтобы они пришли. Я не хочу со свадьбы встречать всех только на улице.

— Я не предлагаю встречать на улице.

— Пока нет. Но любое удовольствие с людьми теперь нужно сначала оправдать количеством тарелок.

Это было несправедливо. Он услышал в ее словах собственный вчерашний счет времени, вспомнил, как старался закончить уборку после гостей, и раздражение пришло сразу, горячее и готовое.

— А мое удовольствие почему не считается? В этом доме ты принимаешь всех, кроме меня.

Тишина после фразы была не та, за которую он спорил.

Генриетта медленно положила тетради на стол.

— Меня сейчас очень тянет спросить, кто же тогда спит наверху, — сказала она. — Но это будет мерзко, и я не хочу.

Раймунд смотрел на ее руку, оставшуюся на обложке. Она не убирала ее, будто боялась, что без ладони листы снова сдвинутся.

— Я не так сказал.

— Сказал именно так. Я слышала.

Он хотел поправить смысл, объяснить, что говорил о встрече, об ощущении возвращения, а не о праве на дом. Но в этот миг любое пояснение начиналось бы со слова «ты». Он промолчал, и молчание тоже не помогло.

— Ты приходил ко мне прежде, — продолжила Генриетта. — Там иногда были люди. Ты знал Леокадию. Ты смеялся вместе с нами. Неужели я должна была понять, что тебе хорошо только потому, что после можно уйти?

— Иногда мне было хорошо еще и потому, что после можно уйти, — ответил он. — Не от тебя. От шума. Я не переставал хотеть тебя видеть оттого, что хотел побыть один.

Она отвернулась к окну. Раймунд увидел ее отражение в стекле: строго сведенные брови, рот, удерживающий новую реплику. Ему хотелось прикоснуться к ее шее там, где выбилась прядь. Желание оказалось почти обидным: тело помнило простое движение, когда все остальное перестало быть простым.

— А я, — сказала она, не оборачиваясь, — думала, что смогу иногда уйти из общего шума вместе с тобой. Не оставаться в нем до последней миски, пока ты уже один.

Он опустил взгляд на свои руки.

Сказать, что он тоже моет миски, было легко. Сказать, что он не замечал, когда именно уходил, оказалось труднее.

— Я привык, что если сделал свое, то свободен.

— Я тоже хотела бы к чему-нибудь такому привыкнуть.

Она произнесла это устало, без насмешки. Он наконец поднялся и отодвинул стул, мешавший ей пройти к кухне.

Завтрак убрали почти молча. Генриетта собрала хлеб, он вымыл две тарелки и поставил их на полку. У края стола остались задачи. Ни один не перенес их на подоконник. Это было маленькое изменение, но он не решился назвать его вслух.

Позже Раймунд вышел во двор вытряхнуть половик. Генриетта появилась в задней двери с пустой миской. Ветер прижал ткань к его коленям, он дернул слишком сильно, и сухая пыль легла на собственные башмаки.

— В другую сторону, — сказала она.

— Теперь я знаю.

Он поднял половик снова. Она осталась в дверях. На секунду ему показалось, что сейчас они рассмеются, как бывало, но Генриетта лишь спрятала подбородок в ворот и посмотрела на небо.

— Я вчера думала про готовый комплект, — сказала она. — Про тот, который можно купить сразу.

Раймунд опустил половик.

— Гортензия назвала поставщика.

— Я помню. Я не говорю, что надо сегодня все покупать. Но хочу хотя бы увидеть, от чего мы отказались. Мне очень надоело добиваться места за собственным столом.

Он тоже думал об этом. Ему было неприятно признать, с каким облегчением он представил щетку, которая проходит по полу сама, и ткань, которую не нужно снова переносить с места на место. Две недели назад ручные дела казались временной задачей, где достаточно терпения и разумного порядка. Он только сейчас понял, насколько тесно было Генриетте все это время.

— Завтра пойдем, — ответил он. — С утра. Посмотрим и спросим.

— Даже если придется уменьшить поездку?

Он кивнул, потом заставил себя произнести:

— Даже тогда обсудим. Не купим только потому, что сегодня поссорились.

Генриетта провела большим пальцем по краю миски.

— Хорошо. Я тоже не хочу покупать в доказательство.

Днем он перенес коробку с чистой тканью в кладовую, спросив, что внутри. Не забрал тетради, не переставил стол без нее. Освободившееся место оказалось совсем небольшим. Генриетта работала в гостиной, подложив под листы доску, и он слышал, как время от времени она черкает карандашом. Этот звук не мешал. Мешало то, что он теперь старался двигаться беззвучно, будто снова был гостем и боялся попросить еще хлеба.

К вечеру они приготовили картофель и лук. Он чистил, она резала; темная шелуха ложилась между ними в широкую миску. На середине ужина Генриетта спросила, будет ли завтра холодно. Раймунд ответил, что не знает, но ветер, вероятно, останется. Разговор про ветер удалось закончить без затруднений.