Некоторое время все шло так приятно, что тревога показалась глупостью. Муж рядом, ножи негромко стучат, в окне движется ветка, впереди целый день. Генриетта просеивала муку, Раймунд складывал нарезанный лук в миску. Его большие руки работали небыстро, но аккуратно. Когда он спросил, достаточно ли мелко, она нагнулась к миске и вместо ответа поцеловала его за ухом.

Он повернул голову.

— Это означает «хорошо»?

— Это означает, что я довольна.

— Тогда мне нравится чистить лук.

Она провела ладонью по его плечу и вернулась к тесту.

Через полчаса обнаружилось, что большой формы хватит для мяса, но не для мяса с овощами. Морковь пришлось переложить. Капуста после нарезки заняла две миски. Тесто требовало места, а место занимали яблоки. Генриетта убрала яблоки на стул, поставила горшок со сливками на подоконник и обернулась на стук: Раймунд задел локтем пустую корзину.

— Я ее вынесу, — сказал он.

— Подожди, мне туда зелень.

— Тогда куда поставить?

— Пока никуда. Дай сюда.

Она взяла корзину, не зная, куда деть ее самой. Постояла с ней в руках, потом поставила на пол под стол.

Раймунд посмотрел на часы.

— Я могу вымыть это и подняться. Мясо уже в печи, капуста готова. Больше ничего не нарезать?

Генриетта оглядела кухню. Ей хотелось, чтобы он остался. Не помогал еще десять минут, а просто продолжал быть здесь, и чтобы ужин приготовился из того приятного разговора, который они вели, пока чистили лук.

Но это было бы странной просьбой. Она сама сказала: иди спать. Он все сделал, о чем она попросила. Теперь стоял с мокрыми руками, ждал ответа.

— Нет. Я справлюсь.

Он вымыл ножи и доску, вынес очистки, подмел рассыпанную у стола муку. Генриетта отступила к печи, пропуская щетку.

— Разбуди меня в пять, если сам не проснусь, — попросил он у двери. — И не делай второго соуса. Правда. Я буду рад самому простому.

— Я услышала.

Он подошел, поцеловал ее в висок. Она повернула лицо, и поцелуй получился дольше. На секунду ей захотелось оставить тесто и подняться вместе с ним. Она уже представила тихую верхнюю комнату, прохладную подушку, его руку на талии.

В печи зашипел сок.

— Иди, — сказала она. — А то мы оба никуда не успеем.

Раймунд ушел. Генриетта переставила форму, закрыла дверцу и занялась тестом.

Оно липло к пальцам сильнее обычного. В прежней кухне у нее был широкий каменный край стола, а здесь пришлось раскатывать на доске, которая ездила по гладкой поверхности. Она подложила влажную тряпку. Доска перестала ездить, зато тряпка оказалась слишком мокрой. Пришлось поднять, выжать, снова вытереть стол.

Сверху тихо скрипнула половица, затем все стихло.

Генриетта вытерла лоб запястьем. Через открытое окно доносился стук колес. Днем на рынке ей казалось, что до вечера бесконечно далеко. Теперь часы возле двери показывали половину третьего, а она еще не начинала готовить урок.

Материалы лежали в гостиной. Завтра нужно было разобрать с учениками расчет ткани по ширине, и Генриетта хотела нарисовать несколько простых выкроек на отдельных листках. На занятии люди лучше понимали, если можно было передвинуть куски, попробовать уложить их иначе. Просто продиктовать задачу она могла, но это был бы другой урок.

Она принесла папку на кухню, посмотрела на стол и не нашла чистого места. Поставила на край подоконника, подальше от сливок. Потом достала один лист, прижала его пустой чашкой и начертила прямоугольник.

Тесто тем временем поднялось.

Генриетта отложила карандаш. Если сейчас сделать пирог, потом будет свободнее. Она поделила тесто, выложила начинку, защипнула края. Начинки осталось еще на маленький. Можно не делать. Можно убрать и съесть завтра. Она уже потянулась за крышкой, но вспомнила шкафчик и решила, что маленький пирог не займет много времени.

Первый получился красивый. Она провела ножом три косые черточки сверху и на мгновение почувствовала прежнюю радость: вот, все в порядке, она зря беспокоилась. Раймунд проснется, спустится, увидит. Они поедят вдвоем, он расскажет, что будет наблюдать ночью. Она успеет нарисовать свои прямоугольники после его ухода.

Соседняя форма зашипела снова.

Генриетта повернулась к печи, передвинула мясо и увидела на краю стола сливки. Соус еще не сделан. Сыр лежит неубранный. Зелень привяла, потому что стакан с водой она переставила слишком близко к теплу. На листе с задачей остался мучной след ее ладони.

Она смахнула муку, только размазав ее шире, и вдруг рассердилась так сильно, что сама остановилась.

На лестнице послышалось движение.

— Генриетта? Воды наверху нет. Я возьму кувшин. Тебе помочь?

Она быстро убрала лист в папку. Муж стоял на пороге, сонный, с расстегнутым воротом. Он еще не ложился как следует или уже встал из-за шума — она не знала. Ей захотелось сказать: да, останься. И сразу стало стыдно, потому что он действительно должен был спать.

— Нет, ложись. Здесь все почти готово.

Он посмотрел на пирог.

— Красивый.

— Вот видишь.

Раймунд наполнил кувшин и ушел. Генриетта проводила его взглядом, выждала, пока наверху закрылась дверь, и поставила на стол вторую форму. Рядом с ней лежала папка, из которой выступал белый угол недорисованной задачи.

— Я справлюсь, — сказала она уже никому и потянулась за мукой.

Возвращаясь утром, Раймунд купил две свежие булки и только у своей двери вспомнил, сколько еды осталось дома.

Он постоял с пакетом в руке. Выбросить булки из-за собственной неловкости было бы глупо. Спрятать — еще глупее. Он вошел, стараясь не шуметь, и увидел Генриетту за столом в гостиной.

Перед ней лежали бумажные прямоугольники. Один был прижат солонкой, другой чашкой, третий она держала между пальцами и смотрела на него так, словно тот лично отказался понимать счет.

— Ты рано, — сказал Раймунд.

— Уже нет.

Она подняла голову. Волосы были собраны небрежно, широкого гребня не видно. На столе рядом с бумагами стояла тарелка с холодным пирогом.

— Как прошла ночь?

— Хорошо. Часть времени были облака, зато после двух открылся восточный участок. Мы успели все намеченное.

Она кивнула, снова посмотрела на прямоугольник.

Раймунд положил булки на свободный край стола.

— Я принес к завтраку.

Генриетта медленно перевела взгляд на пакет.

— У нас два пирога.

— Я вспомнил после покупки.

— Еще мясо. И сыр.

— Да. Булки подождут.

Он снял верхнюю одежду, вымыл руки и вернулся, не зная, сесть ли рядом. Вчера вечером она говорила мало. Он принял это за усталость после готовки, похвалил ужин, действительно вкусный, убрал со стола свою тарелку и ушел вовремя. Ему даже казалось, что все сложилось неплохо: выспался, поел, оставил ей тихий вечер для работы.

Теперь на столе лежала та самая работа, едва начатая.

— Ты поздно легла?

— Поздно.

— Не успела подготовиться?

— Как видишь.

Раймунд посмотрел на ее лицо и сел. Сонливость, которая сопровождала его от самой обсерватории, на время отступила.

— Давай я уберу кухню, пока ты закончишь.

— Я уже убрала.

Он заглянул в кухню через открытую дверь. Формы стояли у стены, чистые, перевернутые. Пол был вымыт. Над миской с остатками пирога лежало полотенце.

— Тогда что можно сделать?

Генриетта положила прямоугольник, разгладила его ладонью.

— Не знаю, Раймунд. Сейчас, наверное, ничего. Мне через час выходить. Я хотела спокойно посидеть вчера, а потом все время оказывалось что-нибудь еще. Форму отмыть, зелень перебрать, остатки убрать. Я уже не понимала, зачем столько всего наготовила.

Он хотел сказать, что тоже не понимал. Удержался, но, видимо, не совсем вовремя: она посмотрела на него острее.

— Говори.

— Я предложил один ужин. Без пирога.

— Да, ты предложил.

— Я не требовал всего этого.