— Ученик сегодня предложил покупать ткань вместе с окнами, — сказала она.

— Зачем?

— Чтобы ширина сразу подходила. Мы считали занавески. Он устал поворачивать мои бумажные кусочки и нашел простой выход.

Раймунд рассмеялся. Генриетта рассказала, как тот же ученик потом первым решил задачу, когда перестал пытаться уложить все полосы в одном направлении. Она говорила оживленно, двигала руками, даже села прямее. Раймунд спросил, как именно раскладывали кусочки. Генриетта ответила не сразу, потом показала на примере своего подола и его рукава. Он послушно повернул руку и чуть не опрокинул чашку. Пришлось повторить опыт на скамейке.

Потом он рассказал про деятельное светило и свою пятерку. Генриетта потребовала показать почерк. Он нарисовал пальцем на ее ладони, она сказала, что это вообще похожее на гуся число, и согнула пальцы, удержав его руку.

Ужин они ели поздно. Пирог остался еще, но уже не казался упреком. После Раймунд убрал посуду, а Генриетта расправила у окна занавеску. Он подошел сзади, обнял ее, прижался губами к шее.

— У нас шестого свободный день, — сказал он. — Я проверил. Ни днем, ни ночью не нужен.

— У меня тоже. Только до пятого тетради сдать.

— Значит, шестого.

Она повернулась в его руках.

— Целый кусочек дня без обязательного дела. Не обещай его никому.

— Не обещаю.

Генриетта улыбнулась, и Раймунд уже знал, куда хочет повести ее. На маленькое озеро, к лодочному причалу, где продают билеты на дневную прогулку. Она когда-то остановилась там, загляделась на лодку, но они тогда спешили к сестре. Теперь можно было не спешить.

Он ничего не сказал: хотелось увидеть ее лицо, когда достанет билеты. Генриетта тем временем прижалась к нему и тихо рассмеялась, словно тоже придумала что-то хорошее.

Генриетта решила, что лучший подарок мужу — не гора чистого белья, а пустой вечер после нее.

Это различие ей очень понравилось. С ним она утром пятого сентября отправилась на Мельничную площадь, прихватив список того, что скопилось в доме: простыни, полотенца, рубашки, ее две домашние блузы. Часть белья после переезда уже стирали и сушили, часть только распаковали. Вещи меняли места, переходили из корзины на стул, со стула на край кровати. Если заняться ими дома, снова будет целый день из коротких дел, которые не кончаются.

В общей прачечной имелись большие столы, удобные корыта и приспособления, с которыми хозяйка умела обращаться. Генриетта видела, как выходят оттуда люди: с тяжелыми корзинами, но с видом людей, действительно что-то закончивших. Она хотела прийти, сделать все разом и вернуться с Раймундом в свободный дом.

Хозяйка сидела за конторкой у входа, считала жетоны. За ее спиной по широкой раме медленно двигалось полотно. Работница направляла край рукой; стоило ей отвлечься на посетителя, как край собрался складкой, и пришлось остановить раму.

— На завтра есть место? — спросила Генриетта.

— Сколько белья?

Она показала список. Хозяйка прочла, посмотрела на нее поверх листка и спросила, кто будет работать.

— Мы вдвоем с мужем.

— Привычные?

Генриетта задумалась на лишнюю секунду.

— По отдельности стирали.

— Понятно. Тогда берите середину дня. К первому часу освободится широкий стол. До четырех управитесь, если заранее разберете. На сушку у нас места нет, только хорошо отжать. Дома развесите.

— А утром?

Хозяйка повернула к ней книгу. Строки были заняты, в некоторых стояло по две пометки.

— Утром занято. Послезавтра тоже. На следующей неделе могу предложить после обеда, но не вместе: одно место, узкое.

Генриетта представила Раймунда у узкого корыта. Он уже однажды застрял между корзиной и доской; для первого общего месяца повторений было достаточно.

— Завтра в час, — решила она.

— Вдвоем за три часа без сложного. Если захотите помощницу, скажите сейчас, ее время отдельно.

Оплатить полную работу было можно, но тогда пришлось бы оставить вещи до следующего дня, а чистых рубашек Раймунду едва хватало. Генриетта решила, что справятся сами. Хозяйка записала ее фамилию.

— Цорн, — повторила Генриетта на вопрос о буквах и почувствовала знакомое удовольствие: имя осталось ее собственным, а муж при этом существовал совершенно настоящий.

Она внесла небольшую плату за место, получила деревянный номерок и пошла к Дому учения. По дороге номерок приятно стучал в кармане. Вечером она покажет его Раймунду, объяснит, что все придумала. Он оценит, особенно когда узнает, что не придется таскать воду по дому и отводить полкухни под мокрые вещи.

В классе было прохладно. Генриетта открыла ставни, разложила листы на новой дощечке с зажимом и посмотрела на столы. Девять мест. На одном уже лежал забытый учеником мешочек с деревянными счетными брусками. Она отодвинула его подальше от края, написала на доске условие и услышала шаги.

Первой пришла женщина, работавшая в швейной мастерской. Обычно она садилась ближе к окну и считала очень быстро, пока задача касалась привычной ткани. Стоило заменить ткань мукой или маслом, она начинала сомневаться в тех же самых действиях.

— Сегодня опять занавески? — спросила она с надеждой.

— Сегодня покупки на вес.

— Я так и знала.

Она сняла накидку, села и решительно достала карандаш. За ней вошел мужчина из тележной мастерской, потом остальные. Каждый принес с собой что-то с улицы: запах свежей стружки, теплого хлеба, мокрой от утренней воды кожи. Люди переговаривались, двигали стулья, один передавал другому забытый мешочек. Генриетта подождала, пока они устроятся.

— У нас есть три мешка, — начала она. — В первом сорок мер, во втором тридцать, в третьем двадцать. На каждом написана цена всего мешка. Какой выгоднее?

— Большой, — немедленно ответил мужчина у двери.

— Почему?

— Потому что он большой.

— Это довод для того, кто продает мешки. А для покупателя еды?

Кто-то засмеялся. Генриетта не улыбнулась вслед, подождала продолжения. Мужчина наклонился к листу.

— Там должно быть дешевле, если много брать.

— Должно. А написано?

Он прочитал цену и поднял брови.

— Тогда продавец совсем не старается.

Теперь засмеялась и она. Они посчитали стоимость одной меры. У самого большого мешка цена за меру оказалась выше, а у среднего выгоднее всего. Женщина у окна сказала, что все равно взяла бы маленький: ей некуда ставить средний.

— Это отдельное условие, — ответила Генриетта. — И хорошее. Запишем: места хватает на двадцать мер. Что теперь?

— Двумя покупками, — предложили с задней скамьи.

— Или с кем-нибудь поделить.

— А кто донесет?

Разговор оживился. Один подсчитывал выгоду, другой время, третий возражал, что делить потом тяжелее, чем кажется. Генриетта дала им договорить и попросила выбрать один вариант, указав, что именно они считают выгодным. Не все ответили одинаково. Это ей нравилось.

Потом мужчина из тележной мастерской ошибся в делении. Ошибка была простая: он перевернул дробь и получил стоимость одной меры выше стоимости целого мешка. Соседка заметила сразу, но он нахмурился и прикрыл запись ладонью.

— У меня так выходит.

Генриетта подошла, присела рядом, чтобы не нависать над ним.

— Покажи, откуда взялось это число.

— Я уже показал.

— Тогда покажи еще раз. Я не успела.

Он сердито передвинул лист. Она выслушала объяснение, попросила представить один мешок на столе и деньги рядом. Он положил шесть счетных брусков, потом стал разделять их на группы. На третьем движении остановился.

— А, — сказал он.

— Да.

— Я не туда делил.

— Теперь туда.

Он перечеркнул прежнее число так сильно, что карандаш заскрипел. Генриетта положила рядом чистый лист.

— Не надо с ним воевать. Перепишите здесь. На старом потом посмотрите, где повернули.

К концу занятия он решил следующую задачу первым и не спрятал ответ. Генриетта собрала работы, задержалась с женщиной у окна, которая принесла настоящий счет за ткань и хотела понять одну строку. Они разобрали его до конца. Когда все ушли, в классе остались пыль на доске и ощущение удачно потраченного утра.