На улице Генриетта спрятала его в сумку отдельно от учебных бумаг.

— Не в коробку с тубусами? — спросил Раймунд.

— Там уже нет места. У тебя слишком много законного имущества.

Он взял ее под руку. Они прошли мимо рынка, и Генриетта остановилась у желтых цветов, еще сохранившихся у торговки. Покупать не собиралась, просто хотела рассмотреть мелкие лепестки. Раймунд не потянул ее дальше. Через минуту она сама выпрямилась.

— А послезавтра у тебя открытое наблюдение?

— Двадцать восьмого, да. Я хотел тебя позвать. Сильвестр будет вести первую часть, потом я. Если придешь к позднему часу, успеем немного побыть на площадке. Не весь вечер вдвоем, я буду работать.

— Я помню, как это устроено.

— В этот раз до конца смены недолго. Можем вернуться вместе, если захочешь подождать.

Генриетта посмотрела вверх. Сейчас над ними было белесое дневное небо, без единой видимой звезды, и она почти ничего не знала о том, что муж будет искать в нем через два вечера.

— Хочу, — сказала она. — Только объясни мне еще раз, куда смотреть. Я прошлый раз запомнила тебя у трубы гораздо лучше, чем саму трубу.

Раймунд остановился посреди тротуара.

— Это мешает обучению.

— Ужасно. Я бы на твоем месте приняла меры.

Он наклонился и поцеловал ее. Генриетта успела увидеть, как торговка цветами отодвинула корзину, освобождая им место, и рассмеялась уже ему в губы.

Облако добралось до нужного участка неба на четверть часа раньше посетителей.

Раймунд стоял у раскрытого журнала, смотрел в окно и не мог предъявить ему ни одного разумного возражения. По краю облака еще виднелась светлая точка, затем исчезла и она. Оставалось менять порядок показа.

— Если ты будешь смотреть с таким выражением, оно испугается, — сказал Сильвестр, раскладывая листы на боковом столе.

— Я рассчитывал на уважение к расписанию.

— Сначала добейся этого от наших часов. Малые опять отстают.

Раймунд подошел к часам, сравнил их с основными и сделал пометку. Он любил эти короткие приготовления перед открытым вечером: еще тихо, приборы проверены, известно, кто что делает. Потом приходят люди, и самая простая фраза вдруг требует нового объяснения. Сегодня, двадцать восьмого сентября, среди них должна была прийти Генриетта. От этого работа не становилась легче, но ему хотелось поднять голову всякий раз, когда на лестнице раздавались шаги.

Первые посетители вошли раньше нее. Пожилой мужчина сразу спросил, можно ли увидеть светило, название которого Раймунд слышал только в старой песне. Сильвестр без тени улыбки уточнил, откуда это название. Мужчина напел две строки. Его спутница возмутилась, что он заранее решил дурачиться.

— Вопрос вполне полезный, — ответил Сильвестр. — Только песня может быть сочинена в другой местности, где этому участку неба дали свое имя. Покажите примерно, что вы представляете.

Он подвел их к настенной карте. Раймунд видел, как мужчина перестал улыбаться нарочито и начал вглядываться по-настоящему. Хороший открытый вечер часто начинался именно так: человек хотел спросить что-нибудь легкое, а потом замечал, сколько за вопросом стоит.

Генриетта появилась, когда Сильвестр уже объяснял направление движения. Она сняла перчатки в дверях, осторожно прикрыла дверь за следующей посетительницей и увидела Раймунда. Улыбка у нее получилась быстрая, почти частная, хотя рядом стояли люди.

Он подошел.

— Ты нашла свободный вечер?

— Нашла. Пришлось вынуть из него одну неудачную задачу. Завтра перепишу, сегодня она все равно не станет лучше от моего взгляда.

— Здесь как раз то же самое с облаками.

Она подняла лицо к окну.

— Совсем ничего не покажешь?

— Покажу другое. А если разойдется, вернемся к первоначальному.

Генриетта протянула ему перчатки, чтобы снять плащ. Он машинально взял их, потом плащ, потом обнаружил, что стоит с полной охапкой и не имеет свободной руки для указания на вешалку. Она посмотрела на него, шагнула к стене и сама сняла одежду с его рук.

— У тебя очень внимательное обслуживание. Слабое место только в завершении.

— Я еще учусь.

Он хотел поцеловать ее, но мимо прошли двое посетителей к карте. Генриетта легко коснулась его запястья, и этого оказалось довольно для начала. Раймунд вернулся к прибору.

Сильвестр закончил первую часть и предложил гостям по очереди подойти к зрительной трубе. Не к той, с которой Раймунд вел рабочую серию: для показа подготовили другую. Высоту сиденья приходилось менять почти для каждого. Один мужчина упорно пытался смотреть, прикрыв не тот глаз, и спорил с собственным носом, который никак не хотел занять предложенное положение. Генриетта, стоявшая следующей, не засмеялась. Она подождала, пока он устроится, а затем спросила:

— Мне голову держать ровно или немного повернуть?

Раймунд показал.

Она посмотрела, выпрямилась, снова наклонилась. Он уже хотел проверить положение трубы, когда Генриетта тихо сказала:

— Вижу.

Ему нравилось это слово в открытые вечера. Короткое, почти одинаковое у разных людей, но никогда не совсем одинаковое.

— Не торопись, — ответил он. — Пусть глаз привыкнет. Светлая часть справа заметна лучше.

— А мне казалось, что там просто точка.

— Отсюда видна разница. Не такая, как на рисунках, но есть.

Она еще несколько мгновений смотрела молча, потом уступила место следующей женщине. Она не смотрела на него в ожидании нового объяснения, а всматривалась в карту. Раймунду нравилось, что можно пока не говорить.

Рабочее время подошло незаметно. Он посмотрел на часы и передал показ Сильвестру. Генриетта сразу отступила от его стола.

— Я пока послушаю здесь.

— Хорошо. Через некоторое время позову, если захочешь попробовать одну простую вещь.

— Сложные не предлагай. Я пришла после ужина.

Он сел у журнала. Первое положение было видно отчетливо. Раймунд проверил отсчет, дождался нужного момента и записал его. Еще раз. Потом соседний участок. Знакомая последовательность собирала внимание, оставляя за границей все, что не относилось к измерению. Он слышал голоса посетителей, но слова проходили мимо. Генриетта была где-то в той же комнате, и он не смотрел, довольна ли она каждую минуту.

На третьей записи облачный край опять закрыл часть неба. Раймунд отметил причину пропуска. Его раздражало, когда в журнале пытались сделать вид, будто промежутка не было. Неполнота тоже должна быть точной.

— У вас получилось? — спросила подошедшая Генриетта.

— Первые два. Третий участок закрыло.

— И ты просто пишешь, что закрыло?

— Да. Иначе завтра другой человек будет гадать, почему нет значения. Или решит, что я забыл.

Она кивнула и посмотрела на пустую строку.

— Ты говорил про простую вещь.

Он взял отдельный лист и провел две короткие черты.

— Смотри. Это не основной журнал. Я буду называть моменты, а ты запишешь их сюда, по порядку. Не вычислять и не искать самой. Просто то, что услышишь. Если сомневаешься, спрашивай сразу.

Генриетта взяла карандаш.

— Я могу это сделать. Только у меня цифра семь иногда выглядит так, будто решила уйти со страницы.

— Тогда прочтешь мне вслух.

Он показал ей место возле небольшого стола, откуда она не задевала ни прибор, ни его локоть. Для следующего отсчета предстояло подождать. Генриетта сидела спокойно, положив ладонь на край листа. Раймунд поймал себя на том, что хочет объяснить ей еще слишком многое: устройство круга, разницу между двумя записями, ошибку в старой таблице. Он ограничился нужным.

— Сейчас скажу. Вот… Пиши.

Он назвал момент. Карандаш зашуршал. Через небольшой промежуток назвал следующий, затем повернулся к ней.

— Прочти.

Она прочла. На второй записи ошиблась в последнем знаке, сама остановилась и придвинула лист к лампе.

— Нет. Это я написала так, что сама не понимаю. Скажи еще раз.