— Это высохло. Я снял. Сейчас уберу.

— Куда?

— В шкаф.

Он открыл дверцу, но нижнюю полку занимала коробка, которую они перенесли из малой комнаты. Раймунд придержал стопку и посмотрел на Генриетту.

— Ты хотела эту коробку разобрать?

— Хотела.

Слово прозвучало резче, чем она собиралась. Он не ответил тем же; вынул коробку, поставил на пол, положил полотенца на освободившееся место. От этого стало одновременно легче и хуже. Теперь ее бумаги были на полу, зато полотенца наконец устроились удобно.

— Я сегодня подтвердила ученикам чай девятнадцатого, — сказала Генриетта.

Раймунд выпрямился.

— Всем девятерым?

— Да. И Леокадию хочу позвать, она на следующий день уезжает. Мы ведь собирались.

— Собирались.

Он взял яблоко, повертел в руке. Генриетта ждала следующей фразы и сама приготовила несколько ответов. Что это ее ученики. Что вечер был обещан давно. Что он вчера сказал про возможность отдыхать позже, после курса, а курс нужно сначала закончить.

Но Раймунд спросил только:

— Во сколько?

— Еще не сказала. Хочу с тобой выбрать.

— У меня восемнадцатого ночь. Девятнадцатого днем надо будет поспать.

— Значит, вечером.

— Хорошо. Давай завтра посмотрим, что для этого нужно.

Он откусил яблоко. Кислота заставила его чуть сощуриться, и Генриетта неожиданно улыбнулась. Протянула руку, стерла каплю с его подбородка. Раймунд перехватил ее запястье и поцеловал пальцы.

На мгновение ей показалось, что можно просто подойти к нему, прижаться и не говорить ни о столе, ни о коробке. Он был рядом. Выспавшийся, теплый, с ее яблоком в руке. Она хотела его, и никакая перестановка этого не отменяла.

Из сумки выскользнул край бумажного свертка. Генриетта подхватила его, прежде чем листы упали.

— Мне нужно еще подготовить задания, — сказала она.

— Я не буду мешать.

Раймунд поднял книгу и пошел в кухню. Генриетта села за стол. От миски с прищепками остался маленький круг пыли; она стерла его ладонью, разложила листы. Левое колено уперлось в коробку. Генриетта отодвинула ее ногой, потом передумала, подняла и поставила рядом со стулом.

Первые две задачи дались легко. Для третьей понадобились деревянные мерки. Она поискала их в сумке, в верхней коробке, на шкафу. Потом вспомнила, что оставила в Доме учения. Обычно мерки лежали возле ее стола в маленькой комнате, и рука находила их без мысли. Теперь то, что нужно было на занятиях, она старалась уносить сразу, чтобы не разыскивать дома.

Можно было нарисовать. Она нарисовала. Потом из кухни донесся вопрос, где стоит крупная соль. Генриетта ответила. Через минуту Раймунд попросил сказать, сколько воды налить в кастрюлю. Он готовил ужин и спрашивал совершенно по делу. Она встала, показала, вернулась.

Третья задача не складывалась. Не из-за соли. Она могла бы спокойно попросить его не отвлекать ее следующие полчаса, и он, вероятно, послушал бы. Но за спиной стояла коробка, ее узкий стол был заставлен, а лампу пришлось перенести к ужину на общий. Каждый раз ее занятия начинались с временного освобождения места. Маленькая комната тем временем могла стоять пустой до следующего сна Раймунда.

Генриетта положила перо.

Она согласилась на перестановку. Сама несла коробки. Сама сказала, что лучше унести их, чтобы не мешать ему отдыхать. Это было правдой, но от этой правды стул не переставал цепляться за дверцу шкафа.

За ужином она рассказала про веревку. Раймунд засмеялся именно там, где ей хотелось, и потом подробно расспросил, как взрослые люди решаются вернуться к учебе. Она отвечала, увлеклась, показала на куске хлеба, как одна из женщин мысленно отмеряет длину. Он слушал. Не смотрел на часы, не пытался немедленно исправить чужой способ счета.

После еды Раймунд убрал посуду. Генриетта перенесла недописанную задачу на общий стол, к лампе. Когда он вернулся, она не стала прятать лист.

— Мне нужно поговорить с тобой о комнатах, — сказала она.

Он сел напротив.

— Сейчас?

Она посмотрела на часы. Уже поздно, Раймунд несколько раз зевнул, и она сама еле держала глаза открытыми. Ей не хотелось снова сказать первое обидное и потом целый разговор от него отталкиваться.

— Завтра после завтрака. Здесь, в гостиной. Не между другими делами.

— Ты хочешь вернуть мой матрас обратно?

— Я хочу поговорить о том, где мне работать.

— Я же днем не всегда сплю. Можешь пользоваться маленькой комнатой, когда меня нет.

Генриетта посмотрела на свою коробку у стула. В ней лежали листы, которые пришлось бы снова переносить наверх, а перед его сном снова уносить. Раймунд следил за ее взглядом, нахмурившись.

— Давай завтра, — повторила она. — Я не прошу тебя сейчас куда-то переселяться.

Он кивнул, но лицо осталось настороженным.

Генриетта собрала задачи в одну стопку. На этот раз не убрала ее со стола. Подвинула лампу ближе, вернула на место перо, и Раймунд молча отодвинул свой пустой стакан, чтобы освободить ей еще немного места.

На второй тарелке лежали ее тетради.

Раймунд понял это, уже взявшись за край: хотел освободить Генриетте место, куда поставить хлеб, и едва не унес вместе с посудой половину завтрашнего занятия. Она придержала верхний лист. Под ее ладонью остался мелкий отпечаток муки.

— Подожди. Там внизу отдельно вложены задачи. Если рассыплются, я снова буду искать, кому что давала.

Он поставил тарелку на прежнее место.

Вчера они условились поговорить утром. Вечером Генриетта уже не могла смотреть на стол; так она и сказала, без привычного смешка, и они отложили разговор на четырнадцатое сентября, после завтрака, когда ни одному не нужно будет уходить немедленно. Теперь завтрак кончился, а место для разговора еще требовалось расчистить.

Солнечная полоса пересекала половицу и ножку стула. Раймунд посмотрел на ее узкий рабочий стол, принесенный вниз. Наверху он занимал совсем немного места. Раймунд уже открыл рот, чтобы предложить перестановку, но Генриетта сняла тетради с тарелки и прижала к себе.

— Я не хочу еще раз переносить их на подоконник.

— Я не собирался.

— Знаю. Это я вчера переносила. И позавчера. А потом выставила миску на свои записи, потому что у миски оказалось более срочное дело.

Она подняла верхний лист. В углу расплылся круг, захвативший два числа. Он не мог разобрать, что там было прежде, и от этого почему-то особенно захотелось исправить все быстро: принести стол, освободить полку, заменить испорченный лист чистым.

— В маленькую комнату можно вернуть твой стол, — сказал он. — У окна остается достаточно места.

Генриетта смотрела на него так, что он запоздало услышал собственное предложение.

— И заниматься рядом с тобой, когда ты спишь?

— Не все же время я там сплю.

— Нет. Иногда ты там читаешь. Иногда раскладываешь записи. Иногда просто сидишь, потому что внизу я собираю все остальное. Я не говорю, что ты не имеешь права сидеть. Но мне каждый раз нужно спрашивать, могу ли я войти в свободную комнату.

Слово «свободную» вышло особенно отчетливо.

Он хотел напомнить, как они вместе несли матрас и как она сама предложила развернуть его другой стороной. В этом воспоминании она улыбалась, стояла босиком на верхней площадке и поправляла выскользнувший из волос гребень. Ничего похожего на уступку под нажимом не было. Он помнил ее согласие и потому сначала не нашел, куда поставить нынешнее недовольство.

— Мы ведь решили вместе, — сказал он наконец.

— Решили. Я не отказываюсь от своих слов.

— Тогда я не понимаю, что должен был сделать иначе.

— Посмотреть вниз.

Генриетта не повысила голоса. Она положила тетради на колени, и это оказалось хуже громкости.

— Не в ту минуту, когда мы тащили матрас. Потом. Вот ты поспал и спустился. Здесь было белье, моя сумка, посуда, коробка с вещами, которым мы не нашли места. Ты сказал, что теперь наверху прекрасно тихо. А я в этот день трижды убирала со стола свои занятия. И тоже сказала: прекрасно. Потому что наверху действительно тихо. Только я осталась внизу вместе со всем, что мешало тебе наверху.