Он знал, как она целуется, когда торопится, и как — когда хочет его задержать. Сейчас она не торопилась. Отступила к постели, взяла его за руку, села и потянула следом. Покрывало опять собралось складками, но это уже никого не остановило.

Ему хотелось сказать ей что-то о сегодняшнем дне. О том, как странно было слышать собственное имя рядом с ее именем, как он разглядывал ее во время обеда, пока она говорила с сестрой. Однако Генриетта расстегнула пуговицу у его горла, и все приготовленные слова стали ненужными.

— Ты весь вечер очень занят, — прошептала она.

— Сейчас тоже.

— Я заметила.

Лампу он погасил не сразу. Сначала она вынула гребень, положила его на комод, и волосы рассыпались по плечам. Потом подняла лицо к нему, и Раймунд позволил себе смотреть. Здесь никто не ждал ее за дверью, ему не нужно было успевать на позднюю смену, а утром они проснутся в одной комнате. Он коснулся ее щеки, она накрыла его руку своей и притянула ближе.

Позже Генриетта пожаловалась на бахрому. Раймунд хотел встать и перевернуть покрывало, но она удержала его за пояс.

— Уже не надо. Просто запомни, что я была права.

— Запомнил.

Он поправил одеяло, прижал ее к себе и услышал из темноты:

— И про яблоко. Полезная вещь в дорожном свертке.

Утром первым проснулся Раймунд. Сквозь щель в занавеске на комод падала узкая полоса света. На ней лежал гребень. Генриетта спала, уткнувшись в край его подушки, а желтая кайма ее собственной наволочки осталась у нее за затылком.

Он осторожно выбрался, нашел брюки и спустился. На кухне все было именно так, как они оставили: две тарелки, потемневший укроп, ключи на подоконнике. За ночь никакого чуда с ними не случилось.

Раймунд открыл заднюю дверь, выплеснул остывшую воду из таза и вымыл посуду. Затем заварил чай. Собственную чашку нашел сразу; для Генриетты взял вторую из той же коробки, но, когда она спустилась, она посмотрела на маленькую чашку с удивлением.

— Ты из этого пьешь?

— Да.

— Часто?

— Каждый день.

Она осторожно взяла чашку двумя пальцами.

— Тогда мне понадобится несколько дней подряд.

Он нашел ее большую, с широким зеленым ободком. Она поблагодарила, взобралась на стул с ногами и стала наблюдать, как он режет хлеб. Домашняя рубашка выглядывала из-под наспех надетой юбки. Раймунд едва не предложил отложить все дела еще на час, но в дверь постучали.

Гортензию он успел известить рано утром через посыльного из ближайшей мастерской. Она обещала зайти перед работой и теперь стояла на пороге с плоской сумкой и обычным, ничуть не сочувственным лицом занятого человека.

— Поздравляю с браком, — сказала она. — Где соединитель?

— На кухне, — ответил Раймунд.

— Тогда поздравления пока туда же.

Генриетта поставила третью чашку. Мастерица попросила сначала освободить подоконник. Она сняла крышку соединителя, положила на стол две испорченные вставки и поднесла каждый ключ к небольшому проверочному кругу. В круге проступили бледные полоски, не сошлись и погасли.

— Одновременно пустили?

— Я повернула свой раньше, — сказала Генриетта.

— А я не проверил сушку. Сказал, что закончилась.

Гортензия взглянула на него поверх оправы очков.

— Закончилась или должна была?

— Должна была.

— Хорошая разница. Вставки сработали, приборы целы. А пластины придется готовить заново, обе. С этим соединителем больше не пользуйтесь ничем.

Она отсоединила его окончательно и отложила в сумку. Раймунд спросил, нельзя ли заменить только вставки. Гортензия перевернула его ключ: мутное пятно занимало почти всю пластину.

— Новые вставки дадут ход, но пластины уже не сохранят порядок движений. Щетка поедет, а где остановится — неизвестно. Вам ведь не просто движение нужно.

Он кивнул. Это было ясное, неприятное объяснение. Генриетта, прислонившись к столу, смотрела на свою неподвижную щетку в прихожей.

— Когда можно исправить? — спросила она.

Гортензия раскрыла книжку заказов.

— Детали для двух последовательностей идут с назначенным обозом. Потом подготовка, проверка. Двадцать шестого сентября поставлю. Сегодня второе. Двадцать четыре дня.

Раймунд невольно взглянул на жену. Она опустила чашку.

— До двадцать шестого мы все делаем сами?

— Или пользуетесь прачечной и прочими услугами. Это как вам удобнее. Можно срочно взять готовый новый комплект. У поставщика есть, но уже другой цены.

Мастерица написала две суммы на обороте листка. Восемнадцать серебряных за обычный распределитель, подготовку обоих ключей и установку. Пятьдесят четыре за срочную замену комплектом из наличия.

— У обычного будут наши два распорядка? — уточнил Раймунд.

— Раздельные последовательности. Общие операции сами выбираете переключателем, одну за другой. Он за вас не решит, кому нужна кухня. Я покажу при установке.

Генриетта придвинула листок к себе.

На поездку у них лежало сорок серебряных. Озеро, четыре сентябрьских дня, дорога, комната с окном на воду. Они не оплатили гостиницу, только выбрали место и даты: с двадцатого по двадцать третье. Домашний запас был отдельным, на обычную установку его хватало. Срочный комплект забирал почти все, что оставляло им возможность уехать.

Раймунд провел пальцем по краю стола. Он мог сразу сказать, что ждать вполне возможно. Вода идет, печь исправна, руки на месте. Но Генриетта молчала, и он вспомнил, что половина этого дома принадлежит ей, куплена на ее сбережения; его уверенный ответ прозвучал бы слишком удобно для него одного.

— Дайте нам немного посчитать, — попросил он.

— Считайте. Я чай допью.

Гортензия повернулась к окну, рассматривая принесенные вчера цветы. Генриетта села напротив мужа.

— Я хочу на озеро, — сказала она тихо.

— Я тоже.

— Но я не хочу потом злиться на тебя из-за каждой рубашки. Сама выберу поездку, а злиться буду на рубашки. Это возможно, я себя знаю.

Он улыбнулся.

— Я умею стирать рубашки.

— По одной?

— По одной.

— Я тоже умею по одной. Вот нас уже двое.

Она снова посмотрела на суммы.

— Двадцать четыре дня не вечность. Мы ведь и раньше без всего этого обходились, когда переезжали.

Раймунд не стал уточнять, что его прежний переезд занял два дня. Ему действительно казалось интересным устроить новый дом без привычного порядка: понять, что нужно первым, обойтись простыми вещами, сделать вместе то, что прежде происходило незаметно.

— Если окажется тяжело, заплатим за отдельную работу, — сказал он. — Не обязательно все делать самим. Давай закажем обычный.

Генриетта положила ладонь на его руку.

— Давай. Только ты тоже выбираешь. Не уступаешь мне красивый вид из окна.

— Я выбираю поездку с тобой. И обычный распределитель.

Она сжала его пальцы, затем повернулась к мастерице.

Гортензия записала заказ, взяла оговоренную плату и выдала расписку. Дату подчеркнула один раз: двадцать шестое сентября. Ключи завернула в отдельные куски мягкой ткани, каждый пометила, убрала в сумку. Раймунд еще раз взглянул на неподвижную перекладину в нише.

У порога мастерица остановилась.

— Белье сегодня развесьте. И не плотной складкой, иначе завтра опять будете ждать.

Она сказала это без особого значения, как человек, который видит мокрую ткань. Генриетта кивнула.

Когда дверь закрылась, Раймунд взял расписку и положил в маленький ящик гостиного стола. Потом вернулся за простынями.

— Начнем с веревки во дворе.

— Начнем с завтрака, — возразила Генриетта. — У меня остался хлеб.

Они доели стоя, разделив последний кусок сыра. Во дворе утренний ветер приподнимал листья у ограды. Раймунд держал мокрую простыню за два угла, Генриетта распутывала веревку. Он впервые заметил, сколько воды умеет удержать обычная ткань. Она тянула его руки вниз, цеплялась за рукав, норовила коснуться земли.

— Прищепки, — сказала жена, оглянувшись. — У тебя есть?