Без пяти пять Генриетта решила, что хлеба мало.

Она стояла перед столом с ножом в руке и смотрела на две нарезанные горки, между которыми еще оставалось место. Это место показалось ей убедительным доказательством. Можно было сбегать за дополнительной булкой. До рынка восемь минут, но ближе тоже продавали хлеб; если быстро, она успела бы как раз к первым гостям.

В дверь постучали.

— Я открою, — сказал Раймунд из прихожей.

Генриетта положила нож. В комнату вошел ученик со склада, неся обещанный хлеб, и она вдруг вспомнила, что не обязана заранее принести за него его часть.

— Вот, — сказал он. — Еще теплый. Мне дали самый маленький, но он не очень маленький.

— Как раз хорошо.

Он осмотрел стол, потом осторожно поставил хлеб на свободное место.

— Я поел, — сообщил он с такой деловитостью, что Генриетта едва удержалась от смеха. — Как вы сказали. Так что можно спокойно пить.

Раймунд принял у него плащ. Гость сразу предложил помочь со стульями, но они уже стояли; Генриетта показала, куда сесть, и вернулась к ножу. Хлеба теперь было достаточно даже для той части ее воображения, которая всегда ждала еще трех незаявленных людей.

Следом пришли двое с яблоками и вареньем. Сахар принесли в маленькой жестяной коробке, перевязанной бечевкой. Пирог из переплетной мастерской оказался широким и невысоким; его хозяйка сняла ткань и сразу предупредила:

— Здесь не нужно хвалить корочку. Она темнее, чем я хотела. Начинка хорошая.

— Тогда начнем с начинки, — сказал Раймунд.

— Начните с куска. Отдельно она не выдается.

Генриетта рассмеялась. Ей нравилось, что дома слышны голоса ее учеников, но они уже не ждут от нее следующей задачи. Женщина, прежде всегда садившаяся ближе к двери, теперь выбрала место у окна и расспрашивала Раймунда, много ли света ему мешает в работе. Он отвечал подробно, показывая рукой направление, и Генриетта успела заметить знакомое движение пальцев: сейчас захочет рисовать. Но муж только повернул ладонь, объясняя заслон, и убрал ее со стола, освободив место для блюда.

Леокадия появилась ровно в пять. С ней пришел последний из тех, кто мог освободиться к началу, и в прихожей они немного замешкались, пропуская друг друга вперед. Сестра принесла маленький сверток сухого печенья.

— Я не ученица, — сказала она. — Но пустые руки подозрительно легкие.

Генриетта обняла ее. Хотелось удержать ее подольше, но Леокадия уже с любопытством оглядывала стол. Генриетта показала, куда поставить печенье.

Когда сели, одно место осталось пустым. На тарелку для женщины из лавки тканей положили кусок пирога. Генриетта посмотрела на часы, затем отвернулась от них. Опоздание было оговорено; не нужно было начинать ждать так, будто произошло что-то неизвестное.

Раймунд принес первый чай и принялся наливать, уверенно, не спеша. Генриетта с удовольствием наблюдала, не подсказывая, кому раньше подать чашку.

— У вас маленькая чашка, — заметил сосед.

— Я сама выбрала.

— Мне тоже можно маленькую. Я все равно пью быстрее всех.

Они обменялись чашками со смехом, хотя обе были пусты и операция не имела никакой сложности. Раймунд остановился с чайником, выждал торжественную передачу и налил сначала в ту, которая наконец осталась у Генриетты.

За столом заговорили сразу о многом. О дороге к Круглой улице, о том, как трудно выбирать яблоки по красивому боку, о человеке, который уверял покупателя, что половина меры не обязана стоить половину цены. На последнем споре несколько человек одновременно повернулись к Генриетте.

— Сегодня у меня выходной от решений, — сказала она. — Сначала попробуйте сами.

— Но вы же знаете ответ.

— Знаю несколько. В зависимости от того, есть ли еще плата за упаковку.

Ученик со склада стукнул себя ладонью по лбу.

— Вот! Я ее не посчитал.

— Вы про наш пример или про собственную покупку?

— Теперь уже не скажу.

Генриетта засмеялась вместе со всеми. Потом внимательно выслушала историю. Оказалось, человек не потерял деньги, а долго и уверенно спорил с продавцом, пока не заметил надпись на коробке. Признавался он без прежнего смущения, с удовольствием рассказывая собственную ошибку, и это было для нее дороже гладкой благодарности.

Женщина из лавки тканей пришла с грушами в четверть шестого. Она сняла плащ еще в прихожей, но в комнату вошла так осторожно, будто прерывала урок.

— Мы вам оставили место, — сказала Генриетта. — И спор. Место удобное, спор почти закончился.

Опоздавшая села и сразу потребовала рассказать с начала. Ей пересказали с двух сторон, так что спор ожил заново. Груши передали по столу. Раймунд принес ей чашку, потом сел рядом с Генриеттой. Их колени соприкоснулись под скатертью. Она не отвела ногу.

Генриетта оглядела девятерых учеников. Знакомые почерки, привычки проверять себя, споры с условием — все это осталось в классе. Здесь у каждого оказалась другая сторона. Молчаливый на занятиях мужчина рассказывал про своего соседа так, что смеялась даже Леокадия. Самая быстрая ученица долго выбирала между грушей и пирогом и в итоге взяла оба. Человек, который месяц не решался спросить про непонятную меру, теперь с жаром объяснял Раймунду, почему у разных торговцев получаются разные остатки.

Раймунд задал вопрос, попросил уточнить. Ученик спокойно вернулся к началу и показал на кусочках хлеба. Генриетта улыбнулась: прежде ему трудно было объяснять даже ей.

— Хлеб жалко, — сказала женщина с пирогом. — Вы его после вычисления ешьте.

— Разумеется, — ответил Раймунд. — Иначе расчет неполный.

Он съел один кусок, и стройная выкладка немедленно нарушилась. Ученик возмутился, потом рассмеялся и забрал второй.

Леокадия спрашивала соседку о работе. Генриетта слышала только часть разговора, но заметила, как сестра наклонилась, заинтересовавшись устройством переплета. Завтра она увезет с собой эту новую подробность, добавит к множеству вещей, которые умела внимательно замечать. Генриетта ощутила грусть, короткую и ясную. Она положила сестре еще печенье, когда блюдо проходило мимо.

Около шести кто-то поднял чашку.

— Надо же сказать, за что мы здесь, — произнес ученик, принесший сахар.

Разговор притих. Генриетта выпрямилась и сразу пожалела: получилось, будто принимает отчет. Раймунд легонько коснулся ее локтя под столом, не привлекая внимания, и она опустила плечи.

— Я раньше все проверял у другого человека, — продолжил гость. — Даже если сам понимал. Теперь иногда проверяю у себя. Это удобно. Спасибо вам.

Он сел глубже на стул и взял чашку обеими руками. Генриетта улыбнулась ему и не стала просить продолжать.

Потом женщина у окна сказала, что по-прежнему считает медленно, зато перестала делать вид, будто поняла с первого раза. Другой ученик признался, что некоторые задачи ему не пригодились.

— Про длинные отрезы, например. Я ничего такого не покупаю.

— Пока, — заметила соседка.

— Я и не собираюсь.

Генриетта почувствовала привычное желание защитить каждое упражнение. Она знала, зачем его давала. Могла объяснить связь с любым количеством, привести пример, убедить. Но перед ней сидел человек с чашкой, а не возражение в учебной тетради.

— Может быть, именно отрезы вам и не понадобятся, — сказала она. — Главное, что вы теперь видите, когда делят одно количество на несколько частей. А остальное можно спокойно не любить.

— Я не говорил, что не люблю.

— Тогда тем более хорошо.

Он задумался, потом кивнул. Разговор перешел к тому, сколько раз им приходилось пользоваться таблицей мер.

Когда Раймунд встал за новым чайником, она тоже начала подниматься. Он посмотрел на нее и слегка покачал головой, но не усадил жестом. Просто сказал:

— Посиди. Ты не слышала конец истории про коробку.

Генриетта села. История действительно еще не закончилась.

Через несколько минут он вернулся, поставил чайник, наклонился к ней, чтобы взять пустое блюдо, и тихо спросил: