— Ты мне ее отдашь?

— Пытаюсь решить, можно ли сначала поцеловать получателя.

— Получатель стоит с полотенцем и никуда не уходит.

Он отставил чашку и подошел. Генриетта подняла лицо, все еще улыбаясь; поцелуй начался почти шуткой, но ее ладонь скользнула ему под локоть, и Раймунд притянул ее ближе. Полотенце осталось между ними, длинным концом упираясь в его пояс. Он почувствовал, как она усмехнулась, не отстраняясь.

— Оно мешает, — сказал он.

— У полотенца другое мнение.

Она бросила его на край стола. На этот раз они не смеялись. Раймунд обнял ее обеими руками и несколько мгновений просто стоял, позволяя себе хотеть ее без следующего пункта в списке. Она коснулась губами угла его рта, потом спрятала лицо у плеча.

— Мне нужно сегодня еще в Дом учения, — сказала она тихо.

— Знаю.

— Я не вырываюсь.

— Я не держу.

Но руки он разжал не сразу; Генриетта тоже не отступила. Когда наконец отошла, взяла полотенце и вытерла им собственную ладонь, хотя та давно была сухой.

Оставалось выбрать блюда. Из шкафа появился широкий тяжелый поднос, который Генриетта называла обязательным для большого стола. Раймунд вынул его двумя руками и обнаружил, что для подноса придется освободить еще половину поверхности.

— Нам он нужен?

Она наклонила голову.

— Мне нравится, как на нем стоят чашки.

Он поставил две. Поднос сразу стал выглядеть еще больше.

— А мне нравится, как он стоит в шкафу, — признался Раймунд.

Генриетта осмотрела картину и засмеялась.

— Убирай. Я принесу по три. Или ты принесешь. Не надо строить шествие из кухни.

Поднос вернулся на место. За ним ушли два глубоких блюда, для которых не нашлось еды. Они оставили достаточно обычной посуды и перестали рыться в шкафу, хотя в нем еще было множество вещей, достойных употребления.

В гостиной примерили, как раздвинуть стол. Его можно было повернуть длинной стороной к окну; тогда проход от кухни оставался свободным. Часть стульев стояла наверху, обычных и крепких, их принесли вниз заранее. Раймунд взял один слишком высоко, ножка зацепилась за поручень, и он оказался на лестнице в нелепом объятии с собственной мебелью.

— Не тяни, — сказала Генриетта снизу.

— Я не тяну. Мы обдумываем дальнейшее.

Она поднялась на ступеньку, освободила ножку и спустилась первой. Раймунд последовал за ней, удерживая стул теперь низко. У поворота ее плечо коснулось его руки. Он подумал, что еще несколько дней назад почти каждое совместное усилие заканчивалось раздражением. Сейчас трудность оставалась, но ему хотелось рассказать о ней, а не предъявить.

Поставив стул, он задержался возле окна.

— Генриетта.

Она обернулась с другим стулом в руках.

— Поставь пока, пожалуйста.

Она поставила и выпрямилась. Он видел, что насторожил ее, и пожалел о слишком серьезном начале, однако другого не нашел.

— Я сказал тогда, что ты принимаешь всех, кроме меня. Это было неправдой. И я знал, что это неправда, пока говорил. Хотел, чтобы ты почувствовала, как мне обидно, и сделал больнее, чем собирался.

Генриетта опустила взгляд на спинку стула.

— Я все еще иногда это слышу, — ответила она.

— Понимаю.

Он чуть не добавил объяснение про возвращения после работы, но остановился. Свою часть разговора он уже произнес тогда достаточно подробно. Сейчас речь шла о фразе, которую нельзя было сделать справедливой, подобрав к ней удобный случай.

— Мне жаль, — сказал он. — Я не хотел ни жить отдельно, ни чтобы ты перестала звать людей. Но сказанное было именно про это, как будто ты оставила мне только дверь.

Она провела ладонью по спинке.

— Я не хочу всю жизнь встречать тебя как гостя. Мне иногда самой хочется, чтобы меня встретили. Не потому, что я далеко ходила. Просто я тоже прихожу домой.

Раймунд кивнул.

— Завтра ты после занятия приходишь сюда. Стол уже будет стоять. Я встану вовремя и закончу то, что останется до пяти.

— Не начинай сейчас доказывать делами все сразу.

— Хорошо.

Она подняла глаза, и он увидел, что напряжение в ее лице стало чуть другим. Не исчезло; брови оставались сведенными. Он не попросил ее улыбнуться и не подошел обнимать, чтобы закончить разговор красиво.

— Я рада, что ты сказал, — произнесла Генриетта. — Просто у меня не получается сразу перестать сердиться на ту фразу.

— Не надо сразу.

Она кивнула, взялась за стул и передвинула его к стене. Потом попросила подать ей скатерть и узкую дорожку для середины стола. Раймунд подал.

До полудня он вышел в обсерваторию. Нужно было оставить ответ Сильвестру и проверить принадлежности к собственной смене. Дорога шла вверх, ветер тянул за полы плаща. Раймунд шел довольно быстро, раздумывая, как сказать, и поймал себя на нелепой попытке придать отказу такую форму, чтобы ни капли не выглядеть менее увлеченным работой.

Сильвестр встретился у входа в читальный зал.

— Завтра не приду, — сказал Раймунд. — После чая остаюсь дома. Возьму все окончание вечера.

Коллега кивнул.

— Тогда позову другого к листам. Сегодня твоя ночь, все без перемен?

— Без перемен. И двадцать первого тоже моя, как договорились.

— Отлично. Я уже обещал Беатрисе не возвращать ту ночь обратно.

— Я не собирался.

— Знаю. Но обещать жене приятно с точной датой.

Они коротко обсудили текущие записи. Сильвестр показал строку, которую следовало проверить ночью, и попросил завтра передать результат. Раймунд почувствовал сожаление о пропущенной серии, ясное и небольшое. Оно не требовало немедленно вернуться и отменить собственное слово.

На обратном пути он купил хлеб на сегодняшний день. Завтрашний Генриетта собиралась взять сама после занятий; ученик тоже принесет небольшую часть. Раймунд впервые заметил, как легко вспомнил не только общий замысел, но и то, что именно уже обещано другими. Не нужно было запасать все с избытком на случай, если мир внезапно забудет их чай.

Дома он лег на несколько часов в малой комнате. Перед сном увидел у стены место, где еще недавно стоял принесенный вниз стул. Комната стала просторнее, и привычное удовольствие от свободного угла смешалось с мыслью о столе Генриетты. Решать устройство верхнего этажа сейчас не было времени. После чая они займутся им вместе; коробки никуда не денутся. Он закрыл глаза, не начиная мысленно переносить мебель за нее.

Проснувшись, услышал снизу стук ножа. Генриетта вернулась и готовила простой ужин. Раймунд спустился, налил воды, поставил перед ней стакан. Она не сразу взяла, потом сделала несколько глотков и сказала:

— Последние задачи почти все решили. Один человек переписал условие так, что у него получилось вдвое больше ткани. Я сказала, что мне нравится его воображение, но хозяин лавки вряд ли разделит восторг.

— Он поверил?

— Он посмеялся и пересчитал. Раньше перестал бы писать совсем.

Перед выходом он заглянул в гостиную. Чашки стояли на полке, стол оставался в обычном положении: развернуть завтра недолго. На спинке одного стула лежала чистая скатерть. Не праздничная картина, которую страшно тронуть, а несколько приготовленных вещей.

Генриетта подошла застегнуть ему верхнюю пуговицу, которую он пропустил. Он накрыл ее пальцы своими.

— Завтра после семи я не уйду, — сказал он.

— Я помню.

— Я сейчас не про уборку.

Она подняла на него глаза. Он видел, как улыбка приходит медленно, прежде всего меняя взгляд.

— Тогда я тоже постараюсь не занять все остальное время чем-нибудь необходимым.

— Постарайся оставить немного ненужного.

— Смотря для чего.

Он поцеловал ее в ответ. Она задержала его за ворот, и несколько мгновений ему совершенно не хотелось на работу. Потом Генриетта сама отпустила, разгладила ткань там, где смяла, и открыла дверь.

Раймунд вышел вовремя. За спиной щелкнула защелка, а в окне гостиной появился свет. Завтрашний вечер оставался впереди, не завершенный обещанием и не отданный заранее кому-нибудь еще.