У него было четыре. У нее — шесть. Две простыни, наволочки из вчерашней стирки и полотенца требовали более убедительного количества.

Они закрепили самое тяжелое, остальное перекинули через спинки вынесенных стульев. Генриетта стояла посреди этого шаткого хозяйства и поправляла гребень.

— Прищепки, веревка, большая миска, — начала она. — Хлеб. Что-нибудь к ужину. И обычная щетка поменьше, чтобы под шкафчик пролезла.

Раймунд посмотрел в сторону кухни.

— Третья?

— Эта будет маленькая.

Он принес ее туфли. Генриетта уселась на порог, обулась, придерживаясь за его колено. Он подал ей руку, помог встать, и они вышли за покупками, оставив за собой две тихо хлопающие на ветру простыни.

На рынке Генриетта первым делом купила яблоки, которых не было в списке.

Продавец надрезал одно, дал ей попробовать. Оно оказалось именно таким, как она любила: плотным, кислым настолько, что захотелось немедленно откусить еще. Генриетта оглянулась на Раймунда. Он стоял рядом с пустой корзиной и совершенно доверчивым лицом.

— Возьмем немного?

— Конечно.

Продавец уже тянулся к мерке.

— На неделю, — объяснила она.

— На какую неделю? — спросил Раймунд, когда яблоки заняли все дно корзины.

— На нашу первую.

Он попробовал кусочек, поморщился и взял второй.

— Тогда это уважительная причина.

Вчера они покупали вещи, без которых было трудно обойтись прямо сейчас: прищепки, толстую веревку, миску, небольшой запас еды. Сегодня Генриетта вышла за настоящими покупками. Не за хлебом на два завтрака и не за кусочком сыра, который съест до следующего свидания. У нее был дом, муж и кухонный шкаф с освобожденной полкой. На этой полке пока лежала одна луковица.

Рынок гудел. Под навесом у рыбных рядов равномерно двигалась щетка, выметая воду в узкий желоб. Хозяин поднял перед ней ящик, пропустил ее по свободной полосе и поставил ящик обратно. Генриетта посмотрела с легкой завистью. Чары вокруг продолжали работать без всякого сочувствия к их кухне.

У булочника небольшой деревянный толкатель сдвигал к краю прилавка остывшие лепешки. Когда ряд кончился, он продолжал свои короткие движения в пустоту, пока продавец не остановил его. Раймунд кивнул на механизм:

— Вот он тоже считает, что все еще должно быть.

— Не начинай, — попросила Генриетта, смеясь. — Я уже два дня очень разумна.

— Сегодня третий.

— Тем более. Это требует хлеба.

Они взяли круглый каравай и четыре лепешки с луком. Одну разделили сразу. Раймунд держал ее, пока Генриетта отламывала край, и горячая крошка упала ему на рукав. Она стряхнула ее пальцами, потом почему-то не убрала руку.

На нем была простая светлая рубашка, которую она прежде видела только по утрам. Теперь он шел в ней через рынок, нес корзину, спрашивал цену моркови. Генриетте хотелось сказать каждой встречной женщине: это мой муж. Она, разумеется, не говорила ничего подобного, только чаще, чем нужно, касалась его локтя.

У овощного ряда торговка повернула к ним два кочана, плотный и рыхлый.

— Эту на салат сегодня. А если держать, возьмите плотнее.

Генриетта взяла обе.

— Можно одну, — заметил Раймунд.

— Из второй я сделаю пирог. Ты ел у меня капустный?

— Ел.

— Тебе понравился?

— Очень. Но я помню, что он был большой.

— Леокадия зайдет. И мы ведь хотели позвать твоих.

Она имела в виду Сильвестра и Беатрису. Дату еще не выбирали, но Генриетта уже представляла людей за столом, Раймунда среди них, сестру у окна.

— Хотели, — подтвердил Раймунд. — Надо свериться со сменами. На следующей неделе найдется вечер.

— Значит, капуста не пропадет.

Торговка придержала корзину, пока он укладывал кочаны поверх яблок.

— На следующую неделю свежего тоже привезем, — сказала она.

Генриетта улыбнулась, но второй кочан оставила.

Дальше были сливки в маленьком горшке, свежий мягкий сыр, пучки зелени и нарезанное мясо для запеканки. В каждой покупке по отдельности имелся смысл. Сыр хорош на завтрак, сливки нужны для соуса, зелень свежая и дешевая, мясо она как раз собиралась приготовить. Раймунд не возражал. Более того, у последнего прилавка сам предложил взять еще кусок для холодного ужина.

— Не придется завтра стоять у плиты, — сказал он.

Генриетта одобрила.

Вторая корзина появилась у них не как признание ошибки, а потому, что продавец корзин стоял очень удобно. Раймунд выбрал прочную, с плоской ручкой. Генриетта потянулась к другой, более изящной, но он предложил ей подержать обе.

— Эту красивую ты будешь нести до дома. Эту некрасивую я буду носить годами.

— Ты уже привязался к ней?

— У нас с ней много общего. Мы оба выдерживаем капусту.

Она опустила изящную корзинку на прилавок и купила прочную.

Дорога к дому занимала всего восемь минут, однако теперь в ней обнаружились уклон, бордюр и неудобно узкий проход мимо тележки. Раймунд нес обе корзины. Генриетта держала хлеб и цветы: маленький пучок желтых, совершенно ненужных. На повороте она предложила забрать одну ношу.

— Дойду, — ответил он.

— Я не сомневаюсь. Просто я тоже могу.

Он остановился и передал ей корзину с овощами. Оказалось тяжело. Генриетта взялась двумя руками, подняла повыше, пристроила к бедру. Раймунд смотрел, чуть улыбаясь.

— Скажешь хоть слово — будешь есть капусту один.

— Я собирался сказать, что у тебя очень красивое платье.

— Теперь не верю.

— Жаль. Особенно с этой стороны.

Она повернулась к нему, прищурилась и ткнула его букетом в грудь. Он наклонился за поцелуем так спокойно, будто посреди улицы не стояли две тяжелейшие корзины. Генриетта поцеловала его, но коротко: ручка врезалась в ладони.

— Дома, — пообещала она.

Он поднял свою ношу.

— Тогда поторопимся.

Дома покупки заняли весь кухонный стол.

Первые минуты Генриетта испытывала почти торжественное удовольствие. Яблоки высыпались в миску с глухим перестуком, листья капусты шуршали, хлеб пах теплой коркой. Она вынула из бумаги мягкий сыр, поставила рядом сливки, выстроила зелень в стакане. Раймунд открыл окно, и воздух наполнился запахами рынка, дерева, сентябрьского утра.

— Вот, — сказала она. — Теперь здесь можно жить.

Он отрезал себе кусочек сыра.

— Я начал вчера, но сегодня убедительнее.

Генриетта сняла с прохладного шкафчика крышку и замерла.

Внутри было прохладнее, чем в комнате, но ненамного. Крышка, прежде удерживавшая утреннюю прохладу, теперь ничем не отличалась от деревянной доски с металлическим ободом.

Генриетта потрогала каменную полку, затем сливки. Купленные на рынке, под работающим навесом, они еще были холодными.

— Что? — спросил Раймунд.

— Мы очень хорошо купили.

Он посмотрел на стол.

— Да.

— А сохранять это где будем?

Раймунд перестал жевать. Подошел, потрогал полку, как только что она, и тоже ничего этим не улучшил.

— Сегодня приготовим. Мясо запечем, сыр съедим. Часть сливок в соус.

— Часть? Здесь еще пирог. И капуста на салат.

Он взглянул на два кочана, на ее лицо, снова на стол.

— Генриетта, нам не нужно готовить все разными блюдами. Мясо и овощи в одну форму. Сливки туда же. Один ужин и остаток на завтра утром. Сыр можем отнести Леокадии, если много.

Генриетта ощутила неприятный жар в щеках. Она выбрала хорошую еду, а теперь первые большие покупки следовало делить и раздавать.

— Пирог у меня быстро получается.

— Я знаю. Но я сегодня лягу днем, помнишь? К вечеру надо быть готовым к ночи.

Она помнила. О дневном отдыхе перед этой сменой они договорились еще до свадьбы.

— Ты иди. Я поставлю мясо, замешу тесто, и все.

— Давай хотя бы капусту уберем. Целая полежит.

— Одну уберем. Из другой уже задумала.

Раймунд снял сюртук, который накинул на улицу поверх рубашки, вымыл руки и спросил, что сделать до сна. Генриетта дала ему морковь и лук. Он сел за стол, отодвинув горшки, и начал чистить. Она достала муку.