— Они для подвязки тубусов.

— Вот видишь. Коробка с праздничными тубусами.

Она засмеялась и прижалась к нему лбом. На секунду Раймунд почувствовал, как просто может закончиться этот вечер: они пойдут наверх, она распустит волосы, он наконец перестанет стоять в дверях. Но Генриетта уже отступила, расправляя дорожку. Скатанный край бил ее по коленям.

— Я только уберу это. И с постели надо снять две коробки.

Он взял у нее дорожку. Она не отдала, потому что в ту же секунду решила поправить свисающий угол. Получилось, что они оба держали ее с разных концов и смотрели друг на друга поверх тугого белого свертка.

— Мы опять что-то несем, — сказала Генриетта.

— Сейчас донесем.

Наверху было прохладнее. В малой комнате темнел угол дневной постели, в большой на краю широкой кровати стояли две небольшие коробки. Они перенесли их сюда, освобождая место для выпускного чая, и собирались разобрать еще до прихода гостей. Одна оказалась раскрытой: край шарфа, деревянная рамка и стопка перевязанных листов нависали над картоном. На полу у стены помещались еще три, уже закрытые. Вечером Раймунд проходил мимо них, не придавая значения. Теперь все пять выглядели делом, которое непременно следовало исполнить до конца.

Генриетта поставила лампу на комод и вынула из раскрытой коробки рамку.

— Это над моим столом. Я все еще не решила, где ему лучше стоять, здесь у окна или в маленькой комнате. Надо сначала понять высоту.

Раймунд машинально потянулся за стопкой листов.

— Тогда я пока отнесу это.

— Там старые упражнения. Их нельзя рядом с новыми, я иначе возьму не то. Давай я сейчас отделю.

Она села на край постели, взялась за тесемку. Он остался стоять с дорожкой на сгибе руки. Вниз, должно быть, следовало сходить за ножницами: тесемка затянулась, Генриетта подцепляла узел ногтем, все ниже склоняясь над ним.

Раймунд положил дорожку на комод.

— Я могу принести ножницы.

— Не надо, сейчас.

Он уже сделал шаг к двери и остановился.

Вот так они и проведут следующий час. Она будет разбирать упражнения, он понесет рамку, потом выяснится, что для рамки нужен другой гвоздь. Он подумает, что наконец создал условия для приятного вечера. Она скажет, что поздно, но зато теперь все убрано. И это будет правда. Очень убедительная, совершенно ненужная ему сейчас правда.

Он вернулся к кровати и сел рядом.

— Генриетта.

— Подожди, этот узел…

— Я не хочу его развязывать.

Она подняла голову.

— Тебя никто не просит.

— Знаю. Я сам уже собирался за ножницами. А потом представил, как мы с тобой добираемся до последней коробки к утру.

Она посмотрела на листы, потом на раскрытый картон у своих ног.

— К утру вряд ли. Тут еще зимние вещи.

Он засмеялся раньше, чем успел ответить. Генриетта тоже улыбнулась, но узел не выпустила.

— Я хочу убрать с кровати, Раймунд. Мне надоело каждый вечер искать, куда положить собственную ногу. Это не стремление к безупречному дому, я просто не хочу спать с упражнениями на меры сыпучего.

— Я тоже. Давай снимем коробки с кровати. А разбирать не будем.

— На пол?

— К стене, где они не мешают. Закроем крышки. Здесь останется проход. Вон от комода до двери можно пройти даже мне, если не нести половину нашего имущества.

Генриетта потянула тесемку, узел наконец поддался. Она уже взялась за верхний лист. Раймунд представил, как за ним последует другой, потом третий. Раймунд протянул руку ладонью вверх, не к бумагам, а к ней.

Она посмотрела на его руку.

— Ты устал?

— Немного. Но не так, чтобы хотеть только спать.

От ее улыбки ему стало жарко даже в прохладной комнате.

— А я уже решила, что сейчас услышу разумное предложение лечь пораньше.

— Я могу предложить лечь немедленно. Не уверен, что это разумно.

— Сначала все-таки коробки.

Они поднялись. Он взял ту, в которой лежали бумаги, она другую, с одеждой. Ее коробка была шире дверцы кладовой на добрую ладонь. Генриетта повернула ее наискось, задела боком собственный локоть и замерла.

— Не помогай. Я прекрасно понимаю, что сейчас сделала.

Раймунд остановился в шаге от нее.

— Я даже не успел решить, с какой стороны помогать.

Она поставила коробку на пол, вынула из нее две вещи, вернула их обратно и без всякой пользы захлопнула крышку. Затем они вместе передвинули ее к стене большой комнаты. Вторая встала рядом. Генриетта подошла к двери, повернулась, прошла к кровати и обратно, нарочито не глядя под ноги.

— Можно, — объявила она.

Раймунд тоже прошел. Его рукав зацепился за шарф, оставленный на крышке. Генриетта поймала шарф прежде, чем он соскользнул.

— Почти можно.

Она убрала его внутрь. Теперь в проходе действительно ничего не лежало. Кровать была свободна, покрывало гладко лежало на сухом белье. Не приходилось сооружать постель из того, что случайно оказалось под рукой, или ждать, пока освободится место. Он провел ладонью по краю и вдруг вспомнил первую ночь в этом доме, ее дорожный сверток, свое нелепое желание устроить все быстро и хорошо. Тогда даже неудача казалась короткой забавой, которую достаточно пережить вдвоем.

Генриетта села и стянула туфли. Одна осталась у самой кровати, другую она подтолкнула к первой носком ноги.

— Я вчера боялась, что опять возьмусь за все, — сказала она, не глядя на него. — Уже после того, как мы договорились. Представляла, что люди уйдут, а я начну ходить за тобой с тряпкой и раздражать тебя советами. Или стану ждать, пока ты спросишь, где лежит каждая вещь.

— Ты не ходила.

— Я очень старалась не ходить. Не потому, что ты не справился бы. Просто у меня было чувство, что если я сяду, то что-нибудь непременно останется.

Он опустился рядом.

— Ложка осталась. Под тазом. Я нашел ее в самом конце.

— Вот видишь.

— Нашел сам.

Она повернулась к нему, приоткрыв рот, но вместо ответа тихо рассмеялась.

— Ладно. Это внушает надежду.

Раймунд взял ее за руку. На пальце остался маленький след от тесемки. Он поцеловал его, потом ее ладонь, и Генриетта перестала улыбаться, хотя рука в его руке сделалась мягче.

— Мне хорошо было с твоими учениками, — сказал он. — Правда. Но я еще за столом думал, когда ты останешься со мной. А теперь мы здесь, и я чуть сам не отправился развешивать рамки.

— Я тоже смотрела на тебя.

— Видел.

— Не все разы.

Он поднял глаза. Она сидела совсем близко, с босой ногой, подогнутой под край юбки, и гребень все еще держал волосы, но несколько прядей выбились на виске. Раймунду захотелось поцеловать ее именно там. Он так и сделал. Она склонила голову к его губам, но затем отвела ее на ладонь.

— Мне весь вечер хотелось остаться с тобой вдвоем.

— Мы уже вдвоем.

Он сказал это негромко, и она улыбнулась. Из гостиной донеслось короткое потрескивание остывающей лампы. За окном проехала телега; колеса загрохотали по неровному месту и стихли дальше по улице. Раймунд слышал все это необыкновенно отчетливо, словно в комнате наконец освободилось место не только на кровати.

Генриетта сама вынула гребень. Волосы легли ей на плечи, она провела по ним пальцами и положила гребень на комод. Не попала с первого раза: он скользнул по дорожке. Раймунд подхватил его и отодвинул к лампе.

— Это я могу убрать, — сказал он.

— Не начинай.

Она обняла его за шею. Поцелуй вышел неторопливым лишь в первые мгновения; потом он почувствовал, как она придвинулась, как взялась за ворот его рубашки, и вся осторожная речь, которую он еще мог бы произнести, стала лишней. Ему были знакомы ее движения и то, как она иногда улыбалась, не отрывая губ. Но сейчас он особенно ясно ощущал, что она не торопит себя вслед за ним. Может остановиться, поправить волосы, сказать что угодно, и ему не надо угадывать, означает ли это конец вечера.

Она отстранилась, чтобы расстегнуть крючок у горла, и нахмурилась.

— Вот этот. Каждый раз он делает вид, что мы незнакомы.