— Вот так я хотя бы не буду просыпаться, когда внизу разговаривают, — сказал он. — И тебе не придется шептать.

— Сестра скажет, что я перестала шептать лет в пять.

— Я не стану с ней спорить.

Он выглянул в коридор, где на сундуке лежало белье. Сложить его вчера до конца они уже не смогли. Часть оставалась в большой комнате, на двух стульях; сухая простыня, слишком долго пролежавшая пополам, образовала белый шатер. Генриетта обещала себе разобрать все до обеда, чтобы вечером не переступать через собственное хозяйство.

— Твои коробки здесь не помешают? — спросил Раймунд.

Она взглянула на небольшую стопку у стены. В верхней были карточки с задачами, в нижней — ткани и зимняя шаль.

— Я лучше унесу. Мне понадобятся карточки, пока ты спишь.

— Помочь?

— Возьми нижнюю. Верхняя легкая.

Они спустились вместе. В гостиной пришлось отодвинуть от стены ее стол, чтобы поставить под него коробку. Ножки стула теперь мешали открывать дверцу низкого шкафа. Раймунд перенес стул на другую сторону и предложил позже измерить промежуток у окна: может быть, стол встанет туда.

— Потом, — сказала Генриетта. — Сейчас сядь хоть на минуту. Мы с тобой ради отдыха затеяли целое переселение.

Он сел, вытянул ноги. Она стояла перед ним, поправляя гребень. Раймунд поймал ее пальцы, потянул к себе. Генриетта опустилась ему на колено, положила руки на плечи. Матрас был наверху, коробки не падали.

Поцелуй вышел долгим. Когда она отстранилась, его воротник остался у нее в кулаке.

— Я думала, ты хочешь спать, — сказала она.

— Одно другому не мешает так сильно, как принято считать.

— А вчера мешало.

Он перестал улыбаться, погладил большим пальцем ее запястье.

— Вчера мешало. Мне тоже жаль.

Генриетта кивнула и прижалась к нему щекой. Вчерашнее разочарование было еще близко; ей не хотелось извлекать из него ни шутку, ни долг. Хорошо уже, что он сказал это сам.

Через несколько минут Раймунд ушел наверх. Генриетта услышала, как он поставил туфли у лежака, потом тихо притворил дверь. Она наполнила кружку водой и села за свой стол.

Лист с задачами не помещался между стопкой салфеток и коробкой с карточками. Вторую коробку, слишком широкую, чтобы встать под стол, оставили на полу. Генриетта убрала салфетки на подоконник, открыла коробку, достала связку деревянных мерок. В Доме учения завтра разбирали покупки на общий вес, и ей хотелось придумать задачу посложнее обычной, такую, чтобы люди сначала поспорили, а потом сами обнаружили лишнюю меру.

Из кухни донесся стук: миска, которую она оставила сушиться на боку, съехала на дно мойки. Генриетта сходила, поставила ее ровно, вытерла мокрый край. Вернулась. Снова развернула лист.

В дверь постучали.

Леокадия стояла на крыльце со свертком желтой бумаги под мышкой и маленькой булкой в руке.

— Не говори, что вы завтракали. Я уже по дороге отломила край. Теперь дарить ее можно только близким людям.

Генриетта пустила сестру, обняла ее крепче обычного и тут же приложила палец к губам.

Леокадия остановилась.

— Он спит?

— Наверху. Мы только устроили ему комнату.

— Уже отдельную?

— Для дневного сна. После ночной работы.

— А, — сказала сестра. — Я принесла тебе бумагу. Хорошую, плотную. Осталась от описей. Никаких чужих записей на обороте, не смотри так.

Она привычно направилась в гостиную и на пороге замедлила шаг. Генриетта увидела комнату ее глазами: стол, придвинутый к столу, салфетки у стекла, белая полоса белья на перилах лестницы, два стула, на которых нельзя было сидеть. Дом был цел и светел, солнце ложилось на чистый пол; и все же сесть сестре оказалось некуда, пока Генриетта не переложила сверток.

— Мы вчера стирали, — сказала она.

— Вижу. Я тебя не проверяю.

— Я и не оправдываюсь.

Они посмотрели друг на друга и обе улыбнулись слишком быстро.

Леокадия села на край освобожденного стула. Бумагу она положила рядом с мерками. Булку разломила на две неравные части, меньшую взяла себе.

— Когда ты собиралась сказать, что уезжаешь именно двадцатого? — спросила Генриетта. — В записке только про последний возок было, я не поняла.

— Я говорила. На свадьбе ты сказала: «Да, конечно», и велела мне попробовать пирог.

— Значит, не говорила. Это не считается.

— Хорошо. Двадцатого сентября я уезжаю на девять месяцев. Большой сундук уже отправлен. Маленький ждет в коридоре и смотрит на меня укоризненно, потому что я каждый день вынимаю из него одну и ту же щетку.

— Купи вторую.

— Теперь и ты.

Леокадия откусила булку. На ее рукаве была меловая пыль, и Генриетта машинально потянулась стереть ее. Сестра подставила локоть, продолжая рассказывать про коллекцию, которую предстояло описывать. Ящики поступали из трех разных собраний; прежние списки спорили между собой даже в количестве одинаковых чаш. Леокадия говорила сердито и с таким удовольствием, что Генриетта не могла удержать улыбки.

— Тебе там будет хорошо.

— Надеюсь. Мне прислали рисунок окна в рабочей комнате. Представляешь? Не самого собрания, а окна. Видимо, решили, что я выбираю службу по освещению.

— А ты разве нет?

— Еще по тому, разрешают ли трогать вещи руками. Все остальное второстепенно.

Генриетта рассмеялась и сразу посмотрела на лестницу.

Леокадия заметила этот взгляд. Дожевала молча, собрала крошки на ладонь.

— Я ненадолго, — сказала она. — Мне еще на почту.

— Ты же только пришла.

— И уже съела свое приношение. В другой раз возьму две булки.

Генриетте хотелось сказать, чтобы она осталась, что маленькая комната как раз и устроена ради такого спокойного разговора внизу. Но голос сам стал тише; она не успела привыкнуть к новой двери наверху. Леокадия поднялась и разгладила юбку.

— Ты зайди ко мне на неделе, когда сможешь. Только скажи заранее. У меня тоже все часы как будто кто-то разобрал по одному.

В этой просьбе не было упрека. Именно поэтому Генриетта почувствовала его особенно остро, хотя, возможно, сестра вовсе ничего ей не ставила в вину.

— Десятого вы у нас, — напомнила она. — Сильвестр и Беатриса тоже придут. С шести до восьми, мы с Раймундом так решили, он потом уйдет на наблюдение.

— Помню. Я буду. А в другой день хочу тебя одну.

— Зайду.

На крыльце сестра еще раз обняла ее. От свертка бумаги осталась широкая складка на платье. Генриетта провела по ней пальцами, пока Леокадия спускалась по ступеням.

Потом она убрала крошки, унесла в кухню две кружки, которых так и не наполнила, и остановилась у стола. Задача все еще лежала на первой строчке. «Три покупателя приобрели...» Дальше теснились четыре мерки, и Генриетта никак не могла вспомнить, зачем собиралась дать четвертую.

Она подняла коробку, поставила на пол. Пододвинула стул. Колено уперлось в край. Сдвинула коробку к двери и только тогда смогла сесть как следует.

Из малой комнаты не доносилось ни звука.

Она сама повесила в маленькой комнате плотную запасную занавеску. Пусть выспится. Вечером, возможно, снова посадит ее к себе на колено.

Генриетта взяла перо и дописала задачу.

Она приготовила второй лист с правильным ходом расчета, но снова отвлеклась: на кухонном подоконнике стояла миска, которую нужно было убрать прежде, чем солнце доберется до масла. Потом она принесла сверху сухие полотенца. Потом решила сложить их сейчас, раз уж держит в руках.

Когда Раймунд спустился, листы лежали под полотенцами.

— Ты успела поработать? — спросил он.

— Немного.

Он подошел сзади, положил ладони ей на плечи. Генриетта откинула голову. Раймунд выспался: лицо стало спокойнее, волосы на одной стороне примялись. Ей хотелось погладить их против роста.

— А я отлично поспал, — сказал он. — Здесь и правда ничего не слышно.

— Леокадия приходила.

— Вот видишь. Я даже не заметил.

Она не ответила. Он наклонился поцеловать ее в висок и только тогда увидел полотенца на бумагах.