Охранник что-то пробормотал, пятясь назад. Девушка застыла, явно ожидая от него каких-то действий.
Женщина подняла голову выше, встречаясь с ним взглядом. В этот момент Громов понял: эта женщина здесь чужая так же сильно, как и он сам. И это сходство заставило его на мгновение забыть о дисциплине и уставе.
— Я просто принесла обед для мужа, — наконец выдавила она, стараясь говорить спокойно.
В её взгляде он увидел не только смущение, но и глубокую, затаённую усталость, которая была ему слишком знакома. Впечатление было странным: хрупкая женщина, едва достающая ему до плеча, казалась сейчас единственным живым существом в этом сером здании.
— Пройдёмте, — коротко сказал он и махнул рукой в сторону кабинета её мужа.
Она на мгновенье растерялась, что не укрылось от его взгляда, но, повинуясь его властному жесту, последовала за ним. Он шёл вперёд, не оборачиваясь, но кожей ощущал её присутствие сзади. Случайно он уловил тонкий аромат её духов — лёгкий, едва заметный запах чего-то цветочного и домашнего, который на мгновение заглушил привычный запах старой бумаги и дешёвого табака.
Когда он резко остановился перед дверью с табличкой «Капитан Марат Тарасов». Она невольно врезалась в его широкую спину; Громов почувствовал её лёгкий толчок и обернулся. Между ними оставалось всего несколько сантиметров.
Он не произнёс ни слова, лишь молча открыл дверь и жестом пригласил её войти первой.
Громов вошёл вслед за ней. Картина, представшая перед ним, заставила его замереть на месте. На столе, среди разбросанных бумаг и пустых стаканов, сидела молодая девушка, если он не ошибался, одна из стажёрок, задрав юбку и откинув голову назад. Её пальцы судорожно сжимали края стола, а лицо было искажено от возбуждения и напряжения.
Марат, его подчинённый, стоял к нему спиной, тяжело дыша и вколачиваясь в девушку с какой-то животной яростью. Его рык — грубый, переполненный жадностью — эхом раздался в тесном кабинете, смешиваясь со звуком шуршащих бумаг и глухим стуком мебели о стену.
— Боже, как же у тебя узко, — прохрипел Тарасов, не замечая их.
И тут девушка заметила их, стремительно оттолкнула от себя Марата и начала поправлять на себе одежду.
— Ты... ты... как ты мог? — голос его жены сорвался на высокий, надрывный крик.
Тарасов быстро натянул штаны, не глядя на жену. В его взгляде не было раскаяния — только раздражение от того, что момент был испорчен. Он подошёл к ней, грубо схватил за плечи и тряхнул, заставляя смотреть на него.
— Это не то, что ты думаешь, — процедил он сквозь зубы. — Я всё объясню позже.
— Что ты объяснишь? Что трахал какую-то шлюху прямо на рабочем столе? — девушка вырвалась из его рук, пятясь к двери. Её лицо исказилось от гнева и обиды.
— Я не шлюха! — раздался сзади резкий женский голос. Девица у стола поднялась, поправляя бельё и глядя на жену Макара с вызовом. — Я его любимая женщина.
Громов молча наблюдал за этой сценой, чувствуя, как в груди закипает холодное бешенство. Он видел унижение женщины. Это было даже хуже, чем беспорядок в документах — это была полная деградация личности.
— Товарищ капитан, потрудитесь объяснить, что здесь происходит, — коротко бросил Громов, глядя на любовницу.
Марат заикнулся, не зная, с чего начать, и весь его самоуверенный вид мгновенно рассыпался. Он переводил взгляд с разгневанной жены на сурового полковника, и Громов видел, как по спине капитана пробежала дрожь. Весь этот цирк, разыгранный прямо в кабинете, теперь казался жалким и нелепым.
— Товарищ подполковник, — выдавил Тарасов, пытаясь вернуть лицу привычное выражение спокойствия. — Это не то, что вы подумали. Я могу все объяснить.
Громов перебил его, не давая шанса на оправдания. Он видел достаточно: дрожащие руки Надежды, её застывшие в бессилии губы и вызывающую позу курсантки, которая всё ещё пыталась казаться победительницей. В этом кабинете он чувствовал запах предательства и грязи, который не мог перебить даже её парфюм.
— Объяснишься через два часа. Жду объяснительную по происшедшему здесь. И курсант Синичкина, вас это тоже касается.
Он смерил девушку взглядом, от которого та моментально, потеряв весь свой боевой запал.
— Есть, — отрывисто ответила она.
Марат сжал кулаки, его лицо потемнело от ярости и бессилия.
— Есть, — глухо повторил капитан, сдаваясь.
— Иди домой, Надежда, — холодно бросил Марат, даже не глядя на неё. — Вечером поговорим.
Громов молча наблюдал за тем, как женщина развернулась и направилась к двери. Она шла прямо, высоко подняв голову, но он видел, как дрожат её пальцы и как блестят слезы в уголках глаз. Полковник почувствовал странный укол в груди — не сочувствие, нет, скорее уважение к её достоинству в этой позорной ситуации.
Громов вышел из здания вслед за ней, не оборачиваясь на оставшихся в кабинете. Петербург обдал его сыростью и холодом, но он не спешил возвращаться в тепло. Девушка шла впереди, её плечи вздрагивали, а шаги становились всё быстрее, словно она пыталась убежать от самой себя.
Он догнал её у самой парковки, когда она с силой захлопнула дверь машины. Сквозь стекло было видно, как она сжимается в комок за рулем, пытаясь скрыть лицо в ладонях. Громов остановился, глядя на неё сверху вниз. В её облике больше не было той выверенной грации, которую он заметил в коридоре; осталась только голая боль и бессилие.
— Вы не в своем праве так уходить, — сказал он, открыв водительскую дверь и заглядывая внутрь.
Надежда подняла голову, глядя на него через пелену слез. В её взгляде читался немой вопрос и одновременно — глухое раздражение. Громов почувствовал, как внутри него что-то изменилось; привычная жесткость сменилась странным, почти забытым чувством сопереживания.
— Вам-то какое дело? — огрызнулась она, вытирая щеку тыльной стороной ладони. Голос её дрожал, но она отчаянно пыталась сохранить остатки самообладания.
Громов молчал, глядя куда-то вдаль. В его голове всплыли все те картины из прошлого, которые он привык запирать на замок. Сейчас всё казалось слишком знакомым: этот запах старой мебели, эта безнадёжность в глазах женщины и трусость мужчины, который предал близкого человека ради мимолетного увлечения.
— Ваш муж — хороший офицер, но плохой человек, — медленно произнес он. — А женщины в нашем ведомстве слишком долго терпят то, что терпеть нельзя. Поезжайте домой, Надежда. Занимайтесь собой.
Он закрыл дверь с силой, которая заставила её вздрогнуть. Отойдя на несколько шагов, Громов засунул руки в карманы пальто и остался стоять на месте, глядя вслед уезжающему автомобилю. Теперь он знал точно: с этим отделом ему предстоит работать гораздо дольше и жестче, чем он рассчитывал изначально.
Полковник продолжал стоять смотря вслед автомобилю. Громов сжал челюсти; он еще не знал её имени полностью и не понимал деталей её жизни, но одно чувствовал отчетливо: этот город только что перестал казаться ему таким уж серым и скучным.
Громов дождался, пока автомобиль скроется из виду, после чего достал мобильный телефон. Быстрым движением он набрал номер своего старого знакомого из столичного управления, который за годы службы накопил связи во всех структурах, включая реестры медицинских работников.
Громов дождался, пока автомобиль скроется из виду, после чего достал мобильный телефон. Быстрым движением он набрал номер своего старого знакомого из столичного управления, который за годы службы накопил связи во всех структурах, включая реестры медицинских работников.
