Анна вела его по дворцовым коридорам, не произнося ни слова. Войтан оглядывался по сторонам: по приказу Повелительницы слуги наводили здесь порядок. Они оттирали стены, отмывали полы, начищали до блеска бронзовые ручки и карнизы — словно стирали с дворца саму память о вакхалийцах, вытравливали их след, будто пятно, въевшееся в камень.

В конце концов они оказались на заднем дворе, рядом с конюшнями. Но Анна не остановилась — она продолжала идти вперёд, по узкой тропинке, терявшейся среди зарослей.

— Трианна? — позвал её Войтан, голос его прозвучал чуть растерянно. — Куда мы идём?

Повелительница замерла и огляделась. Дворец давил на неё, сжимал грудь невидимыми обручами. Именно поэтому при любой возможности она стремилась вырваться на воздух, чаще всего — в сад, где тишина была настоящей, а не натянутой, как струна.

— Трианна? — снова позвал он.

— Анна, — поправила она, оборачиваясь, и в этом жесте было что-то окончательное, словно она ставила черту между прошлым и настоящим. — Теперь меня зовут так.

— Анна, — послушно повторил Войтан и замолчал, будто пробуя имя на вкус, привыкая к нему.

Анна всмотрелась в него, словно пыталась разглядеть сквозь годы разлуки того самого мальчишку, с которым когда‑то убегал от няни. Но время изменило не только её. От прежней улыбки почти ничего не осталось — теперь на лбу Войтана залегли глубокие морщины, будто он слишком часто хмурился, а шрамы на лице и шее рассказывали о битвах, в которых ему довелось выжить. Анна сама не заметила, как снова ушла в свои мысли, и Войтану пришлось несколько раз окликнуть её по имени, чтобы вернуть из этого безмолвного путешествия.

— Прости, — взволнованно выдохнула она, покачав головой, и снова огляделась вокруг, будто ища опору в знакомых очертаниях сада. — Помнишь, как мы здесь прятались от няни?

— Ты тогда зацепилась платьем за забор, порвала его и разревелась, — с тёплой улыбкой вспомнил Войтан.

— А ты, пытаясь меня утешить, отдал мне свой леденец.

— Последний, между прочим, — наигранно возмутился он, и в этом ворчливом тоне проскользнула та самая детская обида, которую Анна так хорошо помнила.

Анна рассмеялась — и этот смех, лёгкий, почти забытый, музыкой отозвался в груди Войтана. На мгновение всё вокруг будто стало проще, светлее. Они медленно пошли дальше по тропинке, теперь уже рядом, рука об руку, словно возвращая себе кусочек утраченного времени.

— Кажется, твоим людям я не нравлюсь, — негромко заметил Войтан. В его голосе не было обиды — скорее, спокойное признание факта.

Ему хотелось спросить о многом: где она была все эти годы, что пережила, как сумела не сломаться. Но каждый раз, когда он собирался задать вопрос, в горле вставал тяжёлый ком, и слова рассыпались, не успев родиться.

— Не стоит обижаться на них, — мягко сказала Анна, будто не замечая этой заминки. — Они просто беспокоятся обо мне. Они были рядом на протяжении всего пути. Мы вместе прошли через столько тягот, что и вспоминать не хочется. Если бы не их поддержка, я бы давно сломалась.

Войтан вдруг остановился. Анна сделала ещё несколько шагов вперёд и только потом поняла, что друг отстал. Она удивлённо обернулась.

— Прости, — неожиданно тихо произнёс он.

— Что? — не поняла она.

— Прости, что в нужный момент меня не оказалось рядом, — повторил он, глядя ей прямо в глаза, будто хотел, чтобы она увидела всю глубину этой вины. — Прости, что, когда пришла беда, ты осталась совсем одна. Если бы я был рядом, тогда…

Улыбка сползла с лица Анны. Она снова отвернулась, устремив взгляд вдаль, туда, где небо сливалось с линией леса. В этом жесте было столько невысказанного, что сердце Войтана болезненно сжалось.

— Ты как никто другой знаешь, что отец с самого детства готовил меня пусть не как наследницу, но как своего верного помощника и советника, — начала она ровным, чуть отстранённым голосом, будто читала давно выученный урок. — Даже после рождения брата он, вопреки просьбам многих, не прекратил эти уроки. Однажды, во время одного из них, он поделился со мной мудростью, которую я по-настоящему поняла только сейчас: в истории нет слова «если». Всё уже произошло. Мы пережили это и должны идти дальше.

— Но что ты пережила? — не выдержал Войтан. — Мы хотели спасти тебя, но нашли лишь трупы. На одном из них был твой медальон. Поэтому все решили, что ты… Но я верил! Я искал тебя, а когда так и не смог найти, пришёл сюда, надеясь, что однажды ты вернёшься. И вот этот день настал…

Анна грустно усмехнулась, будто её забавляла эта упрямая, неугасающая вера.

— Тан, ты совсем не изменился, — покачала она головой. — Всё так же не хочешь слышать того, что говорят. Я же сказала: всё осталось позади. И хорошее, и плохое — всё прошло. Но именно благодаря этому мы стали теми, кем являемся сейчас.

Да, это действительно была уже не та Трианна. Его Трианна была нежной, ранимой, её можно было обидеть одним неосторожным словом. А эту женщину, казалось, невозможно было сломить — она стояла перед ним, прямая, собранная, словно выкованная из стали.

— И всё же есть то, что я никогда не хотел бы забывать, — решительно произнёс Войтан.

Анна склонила голову к плечу, ожидая, что он скажет дальше. Ветер играл её волосами, а в глазах, этих нереально синих, глубоких, сейчас читалась не детская искра, а холодный, спокойный свет. На мгновение Войтан снова вернулся в прошлое: тогда эти глаза сверкали, как звёзды. Теперь они холодили, словно лёд.

— Я… — начал он и коснулся рукой её щеки, будто хотел убедиться, что она настоящая, не видение.

Но их разговор оборвался внезапно. Из тени деревьев бесшумно появилась Луна. Волчица встала между ними, глухо порыкивая на Войтана. Для неё он был чужим, а значит — потенциальной угрозой. Анне даже показалось, что Луна нарочно не даёт ему приблизиться.

— Луна, что с тобой? — удивилась Повелительница, не узнавая привычной мягкости в поведении любимицы.

— Анна! Вот ты где! — со стороны дворца к ним уже спешили Нина и Тавер.

— Смею заметить, светлейшая, уходить без телохранителя — не лучшая идея, — хмуро бросил Тавер, будто сдерживая раздражение.

Они с Ниной по-прежнему бросали на Войтана неприязненные взгляды, даже не пытаясь их скрыть. И он, конечно, всё замечал.

— Что случилось? — спросила Анна у Нины.

— Пришло письмо. От генерала, — Нина протянула ей конверт.

Что-то в этих словах заставило Анну вздрогнуть. Она взяла конверт и тут же вскрыла его. Отойдя на несколько шагов в сторону, она погрузилась в чтение, и лицо её стало непроницаемым.

— К чему это показательное выступление? — не выдержал Войтан, глядя прямо в глаза Таверу. — Со мной Трианне ничего не угрожает.

— У меня тот же вопрос, — фыркнул Тавер. — Воссоединение старых друзей? Очнитесь, уважаемый лорд: вы уже давно не те люди, которыми были когда‑то. Мой вам совет — не забывайте о своём и её положении.

— Мне не нужны ваши советы, — резко огрызнулся Войтан. — Я знаю её намного дольше, чем вы.

На это Нина лишь улыбнулась — такой спокойной, уверенной улыбкой, от которой у Войтана по спине пробежал неприятный холодок. Она сделала шаг вперёд, приблизившись к нему почти вплотную.

— Ты ошибаешься, Войтан, — тихо, но отчётливо произнесла она, отбросив все формальности. — Ты знал маленькую принцессу Трианну. Но ты совсем не знаком с Анной. С Великой Анной Баладжар.

И на эти слова ему нечего было ответить. Улыбка Нины стала чуть шире — как у хищника, который знает, что добыча уже у него в лапах.

— Срочно возвращаемся, — резко бросила Анна, уже спеша обратно к дворцу.

Нина, Тавер и Луна послушно последовали за ней. Войтан остался стоять на тропинке, чувствуя, как во рту разливается горьковатый привкус. Их разговор вот так просто оборвался, не успев толком начаться. Слова советницы всё ещё эхом звучали в его ушах, тяжёлые и беспощадные.

***

Вечером того же дня в зале совета вновь собрались командиры и приближённые. В воздухе витал густой, напряжённый шёпот: присутствующие тихо переговаривались, поглядывая на двери, в ожидании появления Повелительницы. Лорд Маркус Зиретек то и дело бросал косые взгляды в сторону сына. Задумчивый, почти потерянный взгляд Войтана сжимал отцовское сердце холодной тревогой. Маркус знал, что сын встречался с Анной наедине, и в груди ворочалось недоброе предчувствие: не натворил ли он чего-нибудь в пылу чувств, не сказал ли лишнего, не переступил ли черту?