Она шагнула вперёд, и в этом движении не было ни суеты, ни показной угрозы — только холодная, отточенная решимость.

— Эти документы — доказательство того, что все земли Иррилии принадлежат Гентеру Холсу. А он, в свою очередь, собирался передать их королю Григориану Лиффинстену.

— Что за бред?! — взорвался Аджерхан. — Я убил короля! Иррилия моя — по праву сильнейшего!

— По праву сильнейшего?.. — тихо переспросила Анна, и в этой тишине прозвучало нечто куда более страшное, чем любой крик.

Тавер стоял рядом, готовый в любой миг броситься на защиту Повелительницы. Его рука уже лежала на рукояти меча, мышцы были напряжены, взгляд не отрывался от Аджерхана. Но он оказался совершенно не готов к тому, что произойдёт дальше.

Анна молнией метнулась вперёд — так стремительно, что даже Тавер не успел среагировать. Одним резким движением она выхватила из его ножен кинжал. В следующий миг лезвие прижалось к горлу Аджерхана, а вторая рука железной хваткой вцепилась в его волосы, заставляя запрокинуть голову.

— По праву сильнейшего я могу убить тебя прямо сейчас, — прошипела она, и каждое слово падало, как капля расплавленного свинца. — По праву сильнейшего могу перерезать тебе глотку за то, что ты убил моего отца и мать. По этому же праву я вырежу всю твою семью, чтобы в этом мире не осталось ни капли твоей гнилой, проклятой крови.

Казалось, сама тишина в зале затаила дыхание. Даже тени на стенах будто застыли.

Но вопреки всему Аджерхан вдруг рассмеялся — громко, хрипло, с какой‑то безумной, торжествующей нотой. Люди Анны скривились, не пытаясь скрыть презрения. Их лица стали жёсткими, каменными.

— Помнишь, когда я взял тебя прямо здесь, ты ревела и утирала собственные слёзы? Твой благородный папочка бросился на помощь любимой дочурке, а тот щенок… он тоже что‑то пытался сделать. Было так приятно смотреть, как они захлёбывались собственной кровью. Если бы ты тогда вела себя так же, как сейчас, всё было бы куда интереснее, — широко ухмыляясь, проговорил Аджерхан, и его глаза горели каким‑то диким, почти животным восторгом.

Слова ударили по залу, как ядовитый туман. Лица варгалов исказились от омерзения — они, видевшие в годы правления Агура Кровавого столько жестокости, что, казалось, уже ничему не могли удивляться, сейчас чувствовали, как внутри всё сжимается от гадливости. Но следом пришло и другое чувство — странное, сильное, почти священное уважение. Они смотрели на Анну не как на жертву, не как на сломленную женщину, а как на ту, что прошла через ад и не сломалась, а стала только крепче. Её боль не сделала её слабее — она выковала из неё клинок.

Алая струйка крови скользнула по шее Аджерхана — тонкая, изящная, будто нарисованная кистью. Ещё одно движение, ещё одно мгновение — и он умрёт. Внутренний голос Анны кричал: «Убей!» Жажда мести билась в груди тяжёлым, пьянящим ритмом, застилая глаза красной пеленой. Рука, сжимавшая кинжал, оставалась твёрдой, дыхание стало тяжёлым, прерывистым, но не от слабости — от напряжения, от борьбы с самой собой.

— Анна! — голос Нины ворвался в этот вихрь, как холодный ветер, пробивающийся сквозь раскалённую бурю.

Повелительница резко выдохнула, словно сбрасывая с себя тяжёлую, липкую шкуру ярости. Она отступила на шаг, убирая клинок, но не опуская взгляда.

Аджерхан снова рассмеялся — этот смех звучал теперь почти жалко, как последний всплеск угасающего пламени.

— Слабачка, — выплюнул он.

— Нет, — покачала головой Анна, и в её голосе не было ни оправданий, ни злости, только спокойная, окончательная твёрдость. — Я просто не хочу становиться таким же животным, как ты. Если и казнить, то по закону.

Она повернулась к своим людям, и в этом повороте была не слабость, а сила — та, что умеет сдерживать себя.

— Заприте их в темнице, — приказала она, и голос её прозвучал ровно, без надрыва, но так, что никто не посмел бы ослушаться.

***

Едва тяжёлые двери тронного зала сомкнулись за стражей, Анна рванулась прочь, будто сама атмосфера зала стала ей невыносима — тяжёлой, пропитанной злобой и старыми призраками. Коридоры мелькали перед глазами размытыми полосами: мраморные колонны сливались с тенями, позолота казалась тусклой, почти насмешливой. Стражи, и прежде всего Тавер, инстинктивно двинулись следом, готовые защищать, оберегать, не отпускать ни на шаг.

— Не думаю, что это хорошая идея. Безопасность… — начал было Тавер, голос его звучал твёрдо, но в нём сквозила тревога.

— Я сказала — не идти за мной! Это приказ! — резко оборвала его Анна, и в этом окрике не было ни гнева, ни раздражения — только стальная, выжженная изнутри решимость.

Тавер замер. Не слова остановили его — они были привычны, как приказы в бою. Его остановил её взгляд: холодный, отстранённый, будто из него на мгновение ушла вся жизнь. Таким взглядом смотрят сквозь человека, туда, где нет ни боли, ни надежды. В тот миг Тавер как никогда пожалел, что рядом нет Чоксо. Молчаливый вакхалиец всегда чувствовал, когда Анне нужны слова, а когда — тишина. Он умел быть рядом, не нарушая границ. Тавер тихо выдохнул, почти ругнувшись про себя, и остался стоять, сжимая кулаки, пока силуэт Повелительницы не растворился в полумраке коридора.

Анна летела по дворцу, не разбирая дороги, не замечая, как каблуки отбивают неровный, сбивчивый ритм по каменным плитам. Коридоры были ей знакомы до последней трещины — и в то же время чужды, словно она шла по развалинам собственного прошлого. Когда‑то эти стены сияли позолотой, лепнина казалась воплощением изящества, а воздух пах воском и цветами. Теперь всё это поблекло, покрылось серой пылью времени, будто само здание постарело вместе с её болью. Но Анна не видела ни обветшалых узоров, ни потускневшей краски — она видела только дорогу вперёд, туда, где можно было хоть на миг остаться наедине с собой.

Ноги сами вывели её в сад. Тропинка, когда‑то аккуратно посыпанная гравием, теперь поросла травой, а мраморные плиты кое‑где сдвинулись, будто земля пыталась сбросить с себя следы былого порядка. Анна шла, не глядя, пока не добралась до беседки — вернее, до того, что от неё осталось.

Это была та самая беседка, где в детстве она пряталась от дворцовых церемоний, где мама тихо напевала им с братом старые колыбельные, а лёгкий ветер приносил запах цветущей липы. Раньше за этим местом ухаживали садовники: плющ подстригали, чтобы он не забирался слишком высоко, столик полировали, лавочки держали ровными. Теперь плющ оплёл беседку плотным, почти непроницаемым покрывалом, столик раскололся, одна из лавочек лежала перевёрнутой, будто кто‑то в спешке опрокинул её и забыл.

Анна опустилась на уцелевшую лавку, подтянула колени к груди и уронила голову. Она сидела неподвижно, словно боялась, что любое движение разобьёт ту хрупкую тишину, которая наконец‑то опустилась на неё. Внутри всё ещё гудело, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Тихие, осторожные шаги нарушили эту тишину.

— Я же сказала никому не идти за мной, — не поднимая головы, глухо произнесла Анна.

— А я и не шла за тобой. Считай, просто заблудилась, — спокойно ответила Нина.

Советница тихо обошла беседку, будто давая Анне время привыкнуть к её присутствию, и присела рядом. Анна старалась не смотреть на подругу, будто боялась, что один только взгляд разрушит её хрупкое самообладание. Они сидели так долго, в тишине, которая не давила, а, напротив, укрывала, как тёплый плащ. И в какой‑то момент первая слеза скользнула по щеке Анны — тихо, беззвучно, как капля дождя. А потом слёзы потекли быстрее, и вскоре она уже рыдала, уткнувшись в плечо Нины, выплескивая всё, что копилось годами: боль, ярость, горечь, страх, одиночество. Нина не пыталась её успокоить банальными словами, не шептала пустых обещаний. Она просто держала её, гладила по спине, позволяя выплакать эту бурю до дна.

Когда на небе зажглись первые звёзды, к беседке бесшумно подошёл Тавер. Нина подняла глаза, приложила палец к губам, прося тишины. Анна спала, уткнувшись ей в колени, и её дыхание стало ровным, спокойным — будто буря наконец выдохлась. Нина тихонько гладила её по волосам, и в её движениях было столько тихой заботы, сколько бывает только у тех, кто знает чужую боль не понаслышке.