— Правда, — сразу, без колебаний ответила Ферухе, будто знала: сейчас важнее всего — не дать этой надежде угаснуть. — На генерала Таджа действительно напали, но он сумел победить. Отделался лишь небольшой царапиной. Ничего серьёзного.

Анна снова прикрыла веки, и на миг перед глазами вспыхнули золотые искры — то ли от света свечи, то ли от облегчения, которое накатило горячей волной. «Слава всем богам…» — пронеслось у неё в голове. Но следом за облегчением пришло холодное, безжалостное понимание: это не случайность. Это было очередное напоминание. Знак. И если она хочет защитить тех, кто ей дорог, действовать нужно немедленно.

— Где Чоксо? — спросила она, и голос, ещё недавно дрожавший, вдруг стал твёрдым, как сталь.

— Стоит, как всегда, у дверей, — ответила Ферухе.

— Позови его. И подай, пожалуйста, воды, — проговорила Анна. В горле пересохло, и каждый глоток воздуха царапал, будто в нём была пыль долгих дорог.

Ферухе подала чашу и осторожно помогла Анне сесть, подложив под спину ещё одну подушку. В нос ударил тонкий, пряный запах трав — видимо, Сайс оставил настой, чтобы силы возвращались быстрее. Сам лекарь ушёл отдыхать, доверив Анну и младенца заботам Ферухе.

Дверь снова тихо скрипнула, впуская Чоксо. Он вошёл бесшумно, как тень, но в этом молчании чувствовалась не отстранённость, а готовность — он всегда был здесь, всегда ждал, всегда был готов подхватить, если она начнёт падать. Малыш в этот миг захныкал, тонко, жалобно, словно почувствовал перемену в воздухе. Анна тут же взяла его на руки и стала покачивать, прижимая к себе, шепча что‑то тихое, бессмысленное, но такое нужное.

— У меня есть просьба к вам двоим, — начала она, не отрывая взгляда от личика сына. Его ресницы вздрагивали, а крошечные пальчики сжимались и разжимались, будто он уже пытался ухватиться за этот мир.

— Говори, конечно, — сразу кивнула Ферухе, и в её глазах читалась готовность сделать всё, что попросит госпожа, — даже если это будет стоить ей жизни.

— Я хочу, чтобы вы увезли моего сына, — проговорила Анна ровно, без надрыва, но так, что каждое слово падало, как камень в спокойную воду.

— Увезли? Куда? В Аркахаллу? — не поняла Ферухе, в её голосе прозвучало искреннее недоумение.

— Нет. Точно не туда. Впрочем… неважно. Главное — подальше от меня. Так, чтобы ни одна живая душа, но в первую очередь я сама, не знала, где вы будете, — твёрдо, уверенно произнесла Анна, и в этой твёрдости не было жестокости — только отчаяние матери, которая выбирает самое страшное, чтобы спасти самое дорогое.

— Что? — выдохнула Ферухе, и этот короткий звук был полон боли и непонимания.

— Прошу вас. Скоро начнётся главная битва. Моя клятва богам… То, что случилось с Ардэном, было предупреждением мне. Разве вы не понимаете? Малышу опасно находиться рядом со мной. Мои враги могут воспользоваться этим шансом. Ребёнок — моё слабое место, — продолжала Анна, качая головой, а слёзы бежали по её щекам, не стыдясь, не прячась. Она обернулась к Чоксо, и в её взгляде было не приказание, а мольба, обращённая к тому, кто знал её лучше всех.

— Чоксо, прошу. Я не могу потерять и этого ребёнка… Если с ним что‑то случится, мне просто незачем будет жить…

Чоксо по‑прежнему хранил молчание. Но в его глазах читалось то, что словами не выразить: он понимал. Он всегда понимал.

Ферухе тоже больше не сдерживала слёз. Они катились по её щекам, но она не вытирала их, будто стыдилась стереть хоть каплю этой боли.

— Феру, Чоксо, — Анна протянула руку, и в этом жесте не было власти — только уязвимость и доверие, обнажённое до предела. — Я доверяю вам больше, чем самой себе. Мне больше не к кому обратиться. Умоляю вас… Хотите, я встану на колени?

Она попыталась подняться, но Ферухе, охнув, удержала её, не дав даже сдвинуться с места. А потом сама опустилась рядом, обняла Анну вместе с малышом — крепко, так, будто хотела защитить их обоих от всего мира.

— Мы сделаем это, — вдруг спокойно, без пафоса, без клятв, произнёс Чоксо. И в этих словах прозвучала не уступка, а принятие: он знал, что это правильное, хоть и невыносимо тяжёлое решение.

Анна вскинула глаза, посмотрела на него — на этого молчаливого, надёжного человека, который столько раз закрывал её собой. Они давно стали друг для друга не просто товарищами — они были семьёй. Чоксо оберегал её, как старший брат или отец, не требуя ничего взамен.

— Спасибо вам, спасибо, — прошептала Анна, прижимая сына к груди. И в этот миг она поняла: даже если впереди ждёт тьма, даже если ей придётся пройти сквозь неё одной, у её ребёнка будет шанс. А это — всё, что сейчас имело значение.

***

Ещё до рассвета, когда небо, стёртое между ночью и днём, казалось выцветшим полотном без единой звезды, а солнце пряталось где‑то за краем мира, у конюшен вождя Вакхалии стояла оседланная лошадь. Воздух был густым и холодным, будто пропитанным предчувствием разлуки, и даже дыхание оседало в нём тонкими клубами пара. Рядом стояли трое. Самая миниатюрная из них — Анна — крепко прижимала к груди небольшой свёрток, будто пыталась удержать в ладонях всё тепло этого мира.

— Сыночек, мы расстаёмся с тобой лишь на время, — прошептала Повелительница, склоняясь к малышу так низко, что её волосы скользнули по его щёчке. — Совсем немного времени пройдёт — и мы вновь будем вместе. Когда мама создаст для тебя безопасное место, мы снова будем рядом. Ты, я и твой папа…

Она прижалась губами к его лбу — лёгкий, почти невесомый поцелуй, в который вложила всю свою любовь и всю свою боль. Стоявшая рядом Ферухе тихонько всхлипнула, стараясь сдержать слёзы, но они всё равно катились по щекам, оставляя на коже холодные дорожки.

Чоксо закончил последние приготовления: проверил подпругу, убедился, что всё надёжно, и помог Ферухе сесть на лошадь. Девушка устроилась в седле, а он передал ей младенца — так бережно, словно держал в руках не ребёнка, а хрупкий, драгоценный огонь. Чоксо уже собирался вскочить в седло позади неё, но ладонь Анны легла на его локоть — тёплая, дрожащая, цепляющаяся за мгновение.

— Чоксо, береги их… и себя, — тихо, но твёрдо сказала Анна, и голос её не дрогнул, хотя внутри всё сжималось от страха и тоски. — Спасибо тебе. Спасибо, что ты выжил тогда… и что всегда был рядом.

Мужчина, которого многие считали бесчувственным из‑за его молчаливости и сдержанности, неожиданно крепко обнял Анну. В его объятиях она вдруг показалась себе совсем маленькой, хрупкой, будто вся её сила и власть были лишь доспехами, а под ними — обычная женщина, которой так страшно отпускать самое дорогое.

— Береги себя, — просто произнёс Чоксо. В этих словах не было пафоса, только голая, искренняя забота, которую он не умел прятать за красивыми фразами.

Он отпустил её, вскочил в седло позади Ферухе. Девушка протянула руку — тонкую, дрожащую, но решительную. Анна сжала её крепко, будто хотела передать через это прикосновение всю свою силу, всю свою надежду. Потом, стиснув зубы, чтобы не закричать, не упасть, не умолять остаться, она разжала пальцы и отступила на шаг. Ещё один. Ещё.

Чоксо тронул поводья. Лошадь неторопливо двинулась вперёд, будто сама чувствовала тяжесть этого момента. Копыта глухо стучали по утрамбованной земле, отсчитывая последние мгновения. Вскоре всадники растворились в серой дымке рассвета, слились с тенью деревьев, с туманом, стелющимся над дорогой, и исчезли из виду.

И тогда что‑то внутри Анны надломилось — с тихим, но оглушительным треском, как ломается сухая ветка, слишком долго державшая на себе непосильную тяжесть. Её внутренний стержень, тот самый, что столько времени не давал ей упасть, рассыпался на осколки. Повелительница медленно осела на землю, не чувствуя ни холода, ни твёрдости камней под коленями. Мир вокруг стал слишком большим, слишком пустым, слишком тихим.

Она сидела, опустив голову, и слёзы катились по её щекам, не принося облегчения, а лишь подчёркивая эту звенящую пустоту. Но где‑то глубоко внутри, под этой болью, тлела упрямая искра: она сделает всё, чтобы это расставание было недолгим. Она создаст для сына безопасное место. Она вернётся. И они снова будут вместе — она, малыш и Ардэн. Ради этого она готова была пройти через любую битву, через любую тьму, через саму смерть.