— Он жив? — прямо спросил Тавер, не тратя слов на лишние обороты.

— Да. Получил лишь лёгкое ранение в бедро. Сумел одолеть врага, но узнать, кто его подослал, не смог, — спокойно, с той твёрдостью, что не допускает паники, ответил Руко.

— Генерал Тадж? — снова спросил вождь, и в его взгляде читалось не любопытство, а осторожное понимание, которое он старался удержать в рамках приличий.

— Отец ребёнка, — коротко бросила Нина, почти отмахнувшись, но тут же, спохватившись, добавила: — Но никто, кроме нас, не должен этого знать. Пусть эта тайна останется здесь, за этими стенами.

Из‑за дверей донёсся приглушённый стон Анны. Чоксо и Нина переглянулись — этот звук ударил по памяти, как вспышка молнии, высветив прошлое: те же двери, та же напряжённая тишина снаружи, а изнутри — крики, полные боли и отчаяния. Тогда ребёнок погиб, а саму Анну едва успели вырвать из лап смерти.

— Не волнуйтесь, всё будет хорошо, — Тавер взял Нину за руку, и его пальцы сжали её ладонь крепко, но бережно — так держат, чтобы не дать упасть.

Советница молча сжала его руку в ответ, будто черпая в этом прикосновении силы. И в этот миг наконец появилась повитуха. Немолодая, с лицом, изборождённым морщинами, но с глазами, в которых светилась спокойная уверенность, она поклонилась вождю и, не говоря ни слова, скрылась за дверью.

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в глубокие, тяжёлые оттенки, будто само небо скорбело и ликовало одновременно. И на самом пороге ночи, когда тени стали длиннее, а воздух — гуще, на свет появился крепкий мальчик: белые волосы, словно впитавшие цвет луны, и черные глаза, похожие на осколки зимнего неба.

— Какой прелестный малыш, — с умилением прошептала Сейра.

— Поздравляю мамочку. Пусть боги всегда присматривают за малышом, — произнесла повитуха ритуальные слова, и они прозвучали не как пустая формальность, а как настоящая клятва.

Ферухе молча утирала слёзы, не стыдясь их, — это были слёзы облегчения, смешанные с радостью, которые не прячут, потому что они чисты. Когда повитуха вышла из комнаты в сопровождении Сейры и Сайса, Анна всё ещё прижимала к груди сына, будто боялась, что если ослабит объятия хоть на миг, он исчезнет, растворится, как утренний туман.

Оставшись наедине с ребёнком, она смотрела на него, не в силах поверить, что этот крошечный комочек способен вместить в себя столько счастья — безграничного, оглушающего, переворачивающего душу.

— Сынок… мой милый малыш… мама тебя очень сильно любит, — прошептала Анна, и по её щеке скользнула слеза, тёплая и горькая одновременно.

Ей так хотелось, чтобы Ардэн был здесь, чтобы увидел сына, чтобы его глаза вспыхнули тем самым отцовским изумлением, о котором она столько мечтала в одинокие ночи. Жгучая боль тисками сдавила грудь, и слёзы потекли быстрее, будто пытаясь смыть эту тоску.

Вскоре вернулся Сайс, а с ним — Чоксо. Верный телохранитель взглянул на ребёнка в руках Анны и мягко улыбнулся — так редко и так искренне, что эта улыбка сама по себе была драгоценным даром. Но Анна, глаза которой были затуманены слезами, даже не заметила её.

— Воин жив, — тихо, на иррильском, произнёс Чоксо, будто эти слова были слишком важны, чтобы произносить их на чужом языке.

Анне показалось, что она ослышалась. Она подняла голову, вглядываясь в лицо вакхалийца, будто пытаясь прочесть в нём обман или ошибку. Чоксо молча кивнул — один короткий, уверенный кивок, который подтвердил: она всё поняла правильно.

Анна прижимала к груди тёплое, крошечное тельце. В комнате пахло сухими травами, растопленным воском и той особенной, хрупкой тишиной, которая бывает только после бури — такой тонкой, что любой резкий звук мог её разбить. Всё это время она провела с мыслью, выжженной болью, убеждая себя, что Ардэн ушёл навсегда, что теперь она должна быть сильной только для ребёнка. И вот — весть. Он жив.

Первой волной накатил не восторг, а страх — острый, колючий, перехватывающий дыхание: а вдруг это ошибка? Вдруг кто‑то перепутал, придумал, солгал, и через миг ей скажут: «Прости, мы ошиблись». Анна крепче прижала к себе малыша, будто пыталась спрятать его от этого шаткого, ненадёжного счастья.

Мир вдруг стал светлее, воздух — легче. Ребёнок не будет расти без отца. У него будет голос, смех, руки, которые поднимут его высоко к небу. У них будет семья.

И наконец, сквозь все эти волны пробилась нежность — не к нему даже, а к этому новому, ещё не случившемуся будущему. К тем дням, когда Ардэн войдёт в комнату, увидит сына и в его глазах вспыхнет то самое отцовское изумление, которое она так долго хранила в мечтах.

Анна опустила взгляд на малыша, на его крошечные пальчики, на едва заметные реснички, и улыбнулась сквозь слёзы. Теперь всё будет иначе. Теперь они не одни.

— Ты слышал, малыш? Твой папа жив… жив… — пробормотала она, и голос её затих, а веки медленно опустились. В следующее мгновение она потеряла сознание, будто её тело, выдержавшее столько, наконец признало: силы кончились.

Ферухе охнула, но Сайс уже был рядом. Он бережно взял ребёнка и передал его Ферухе, а сам снова склонился над Анной.

— Всё в порядке. Она просто уснула, — после быстрого, но внимательного осмотра с облегчением произнёс лекарь. — Нервное потрясение, а затем стремительные роды. Её организм просто устал. Помогите мне переодеть её.

— Конечно, — сразу отозвалась Ферухе и, не раздумывая, передала малыша в руки опешившего Чоксо.

Вакхалиец будто окаменел. Казалось, он боится даже дышать. Широко раскрытыми глазами он смотрел на младенца в своих руках, не зная, что вообще с ним делать. Ферухе впервые видела такую растерянность на лице всегда невозмутимого мужчины.

— Дышать можно, Чоксо, — тихо рассмеялся Сайс. — Это всего лишь младенец. Ничего сложного.

Чоксо бросил на лекаря хмурый взгляд, в котором смешались обида и смущение. Малыш закряхтел, заворочался, скривил носик и тихонько захныкал. Вакхалиец почувствовал, как лёгкая паника царапает изнутри: он не знал, как успокоить это крошечное существо, как сделать так, чтобы оно перестало плакать.

Рядом тут же появилась улыбающаяся Ферухе. Она забрала малыша и стала тихонько укачивать, напевая что‑то едва слышно, так, как поют только детям — тихо, монотонно, будто сплетая из звуков невидимую защиту.

***

Анна проснулась глубокой ночью — не от шума, не от крика, а от странной, звенящей тишины, которая бывает только в самые тёмные часы, когда мир замирает между вдохами. Её рука тут же метнулась к животу, ещё помнившему тяжесть, но теперь ставшему непривычно лёгким.

— Тише, тише, — прошептал ласковый голос Ферухе, и тёплая, чуть шершавая ладонь мягко легла поверх её пальцев, удерживая от лихорадочного движения.

— Малыш? — проговорила Анна, и в этом единственном слове уместилась вся её тревога — тонкая, острая, как лезвие.

— Спит рядом с тобой, — ответила помощница.

Рука Ферухе исчезла, послышались лёгкие шаги, тихий шорох, а потом в темноте вспыхнул дрожащий огонёк — свеча разгорелась, прогоняя мрак. Ферухе вернулась к кровати, держа свечу так, чтобы пламя не слепило, но давало достаточно света. И тогда Анна увидела: рядом с ней, укутанный в мягкое одеяльце, лежал её сын. Крохотный, беззащитный, он спал, чуть подёргивая ресницами, будто даже во сне пытался что‑то разглядеть.

Повелительница осторожно, едва касаясь, провела пальцем по маленькой щёчке — такой тёплой, живой, настоящей.

— Мы с Сайсом помогли ему поесть, когда ты уснула, — тихо, почти с гордостью сказала Ферухе. — Такой послушный… Сразу взялся за дело, едва почувствовал грудь.

Анна прикрыла глаза, впитывая эти простые слова, как воду в пересохшей земле. А потом снова подняла взгляд, и в нём сквозила та самая отчаянная надежда, которая рождается только у тех, кто слишком много потерял.

— То, что сказал Чоксо… правда? — прошептала она, затаив дыхание, словно боялась, что звук разрушит хрупкую веру.

Она боялась, что те слова ей лишь привиделись в горячечном бреду, что всё это вообще было сном — и сейчас она проснётся, и рядом не будет ни малыша, ни Ферухе, ни надежды.