Когда Чоксо одним быстрым, точным движением накинул на её шею ремень, Луна недовольно зарычала, низко наклонив голову, и замотала мордой, пытаясь сбросить эту унизительную упряжь. Поняв, что так просто избавиться от ремня не выйдет, она сменила тактику: рык стал глубже, злее, почти утробным, она опустила голову ещё ниже и обнажила клыки, глядя на Чоксо с той самой холодной яростью, которая бывает только у зверей, защищающих свою свободу.

Вакхалиец смотрел на неё, чуть прищурившись, но не делал ни единого лишнего жеста и не произносил ни слова. В этом молчании было что-то древнее, первобытное — будто два хищника замерли друг против друга, проверяя, кто первым отведёт взгляд. Остальные стояли чуть поодаль и с напряжённым любопытством наблюдали за этим молчаливым противостоянием, в котором решалось не просто, удастся ли привязать волчицу, а кто здесь сильнее духом.

— Луна, — одного этого слова, тихого, но твёрдого, оказалось достаточно, чтобы волчица тут же опустила вздыбленную шерсть и расслабилась. Она перевела на Анну взгляд, полный укоризны и почти человеческой обиды, будто хотела сказать: «Ну вот зачем ты позволяешь с собой так обращаться?»

— Ну-ну, девочка моя, так надо. Потерпи немного, — мягко проговорила Анна, и в её голосе звучало не приказание, а просьба, обращённая к близкому существу.

Луна ещё немного поворчала — скорее для вида, чтобы сохранить достоинство, чем от настоящей злости, — и безропотно позволила Чоксо повести себя дальше. Но сдаваться просто так она, конечно, не собиралась. Когда они поравнялись с широкой, мутной лужей, волчица вдруг резко прыгнула в неё, взметнув целый фонтан грязной воды и брызг, которые с ног до головы окатили вакхалийца.

Свита Повелительницы не выдержала — раздался дружный смех, искренний, тёплый, разгонявший промозглую сырость вечера. Сама Луна, довольная своей маленькой местью, спокойно пошла дальше, будто ничего особенного и не случилось, а этот мокрый спектакль был всего лишь частью её законных прав.

Когда Чоксо, уже изрядно перепачканный, снова взгромоздился на лошадь, отряд двинулся дальше. Стражник так подробно растолковал дорогу, что нужное место они отыскали быстро, не плутая по тёмным, петляющим переулкам.

Таверна «У дядьки Солода» манила к себе, как маяк в ненастную ночь: из окон лился яркий, золотистый свет, а по улице плыли такие густые, аппетитные запахи, что у всех невольно заурчало в животах. Казалось, сама таверна шептала: «Заходите, здесь тепло, здесь сытно, здесь можно хоть ненадолго забыть о дороге».

Оставив коней под присмотром Луны — та уселась неподалёку, гордо и внимательно оглядывая округу, словно брала на себя обязанности стража, — компания вошла внутрь.

Внутри таверна оказалась удивительно похожей на ту, где они останавливались раньше: те же грубоватые, но добротные столы, те же лавки, сколоченные на совесть. Даже хозяин за стойкой напоминал прежнего — такой же крепкий, с живыми глазами и лёгкой усмешкой, будто знал какую-то приятную тайну. Но запахи здесь были особенные: к тёплому аромату печёного хлеба примешивался густой дух жареного мяса, пряных трав и чего-то ещё, домашнего, уютного. Неудивительно, что зал был почти полон: люди сидели тесно, разговаривали негромко, смеялись вполголоса, и в этом шуме чувствовалась особая сплочённость тех, кто ищет укрытия от непогоды.

Ещё одним приятным открытием стала чистота: пусть мебель и не блистала роскошью, но всё было опрятным, выскобленным, будто хозяин лично следил за каждой доской.

Компания разделилась. Пока Тавер, Сайс, Нина и Ферухе с трудом отыскали едва ли не последний свободный столик и расселись, стараясь не мешать соседям, Анна вместе с Чоксо направилась прямиком к хозяину.

— Доброго вечера, — приветливо сказала Анна.

— И вам не хворать, сударыня, — весело отозвался мужчина, но в его улыбке мелькнуло что-то осторожное, едва уловимое.

— Чем вы можете согреть нас? — спросила Повелительница, стараясь говорить просто, без намёка на власть, чтобы не спугнуть эту уютную, почти домашнюю атмосферу.

К её удивлению, после этих слов лицо хозяина будто слегка потемнело, улыбка сползла, и он стал сдержаннее. Анна переглянулась с Чоксо: они говорили на общем языке, и вакхалиец всё понимал, но, как и она, не мог взять в толк, что именно так резко изменило настроение мужчины.

— Есть сливовица и пиво, есть облепиховый чай, куриный бульон как раз подоспел, — перечислил хозяин, и теперь в его голосе звучала не радушие, а какая-то сухая готовность обслужить, не более.

— Первое нам не надо, а вот чай и бульон — самое то. И хлеб свежий есть? А то запахи у вас с ума сводят, — проговорила Анна, и в подтверждение её слов желудок громко, почти виновато заурчал.

Едва она уточнила, что алкоголя им не нужно, лицо хозяина снова просветлело, будто с него сняли невидимую тяжесть. Анна отметила это про себя: похоже, ему было важно именно это.

— Есть, конечно, — снова заулыбался он уже искренне. — И жареная свинина тоже.

Пока Анна договаривалась о заказе, Чоксо негромко и внимательно осматривал зал, скользя взглядом по лицам, по тому, как люди сидят, о чём шепчутся, кто смотрит в их сторону, а кто старательно делает вид, что не замечает новых гостей.

Заказ ушёл на кухню, а в руки Анны легла чашка с горячим, ароматным чаем. Он и правда оказался необыкновенно вкусным — не зря стражник хвалил дядьку Солода.

— Ох и вкусный у вас чай, дядька Солод, — с искренним удовольствием похвалила Анна.

— А то! У дядьки Солода всё вкусно, — беззлобно, по-хозяйски похвастался тот.

— А ещё я слышала, что дядька Солод может найти любого человека в городе, — небрежно, будто между делом, обронила Повелительница. Это и было главной причиной, по которой они пришли именно сюда.

— Смотря кто говорит, — коротко отозвался хозяин.

На первый взгляд, в его поведении ничего не изменилось: тот же лёгкий прищур, та же привычная улыбка. Но острый взгляд Анны не пропустил мелькнувшую в его глазах настороженность. Не простой человек этот дядька Солод, ох не простой…

— Добрые люди говорят, — произнесла Анна условную фразу, тихую, но значимую.

— Имя, — просто и без лишних слов сказал мужчина.

Анна достала из сумки небольшой лист бумаги и протянула ему. Хозяин взял его, быстро пробежал глазами и тут же куда-то направился, на ходу бросив листок в огонь. Пламя жадно лизнуло бумагу, и она исчезла, будто её и не было.

Анна и Чоксо, прихватив свои чашки, вернулись к остальным за стол.

— Я так понимаю, мне снова никто ничего не объяснит? — ворчливо, но без настоящей обиды проворчал Тавер.

— Какой смышлёный мальчик, — поддразнила его Нина, отсалютовав чашкой с чаем.

Между советницей и телохранителем тут же завязался шутливый спор, а Ферухе, как всегда, пыталась их примирить, мягко урезонивая обоих. Анна же сидела чуть в стороне, молча наслаждаясь горячим чаем и редкой минутой, когда можно было просто быть, не принимая решений, не отдавая приказов, не взвешивая каждое слово.

Вскоре им принесли заказ, и все, забыв про споры и тревоги, принялись за еду. В этот миг даже будущее казалось не таким пугающим, а дорога — чуть менее длинной.

Где‑то спустя час в зал вошёл ещё один посетитель. В нём не было ничего примечательного — такой же промокший до нитки путник, как и все, кто искал укрытия от дождя. Он стряхнул с одежды капли, но капюшон не снял — тот по-прежнему скрывал лицо, отбрасывая глубокую тень. Незнакомец направился прямиком к стойке, где стоял хозяин таверны.

Из‑за этого капюшона невозможно было даже угадать, мужчина это или женщина. По очертаниям фигуры казалось, что всё‑таки мужчина, хотя Анна прекрасно знала: в Аркахалле встречались женщины, чьи плечи и стать могли затмить многих воинов.

Перекинувшись с дядькой Солодом парой коротких фраз, незнакомец развернулся и пошёл прямо к столику, за которым сидела Анна со своей свитой. Мужчины в их компании тут же подобрались, движения стали тише, незаметнее — и в то же время каждый из них едва ощутимо положил руку на рукоять оружия.