«И что дальше?» — этот вопрос висел в воздухе, тяжёлый и простой, как камень на ладони.

Анна подняла взгляд на тёмное окно, где ночь уже окончательно вступила в свои права, и звёзды казались далёкими и равнодушными свидетелями её смятения. Впереди ждала не просто дорога — её путь теперь вёл сквозь войны, заговоры, чужие амбиции и собственную гордость. И теперь ей предстояло идти по нему не одной.

Мысль об Ардэне пришла сама собой — не как утешение, а как ещё одна грань этой новой реальности. Он узнает. И что он почувствует? Радость, смятение, страх за неё — или тяжесть ответственности, которую он всегда принимал как должное? Она не знала. Но впервые за долгое время в груди шевельнулось не только чувство долга, но и что‑то тёплое, живое — желание, чтобы он был рядом.

Тихие голоса за дверью вдруг стихли. Кто‑то осторожно постучал.

— Анна… можно? — прозвучал голос Нины, мягкий, но настойчивый.

Повелительница медленно опустила руку, выпрямилась, пытаясь вернуть себе привычную осанку. Но в этом движении уже не было прежней стальной отрешённости — в нём сквозила новая, пока ещё робкая решимость.

— Входи, — тихо сказала она, и в этом слове прозвучало не разрешение, а признание: да, жизнь меняется. Да, она готова принять это. Даже если пока ещё боится.

***

Утро разлилось по общему залу постоялого двора тёплым, рассеянным светом, будто само солнце старалось быть помягче, не слепить глаза. Вся компания уже собралась за столом, неспешно завтракала, а Анну никто не стал будить — после вчерашнего ей особенно нужен был покой. Да и с вечера к ней так никто и не зашёл: каждый будто боялся нарушить ту хрупкую тишину, в которой ей предстояло остаться наедине с новой, ещё непривычной правдой.

— Доброе утро, — прозвучал голос Повелительницы, спокойный, чуть приглушённый, как бывает, когда человек ещё не до конца проснулся, но уже готов встретить день.

— Доброе, — ответили ей нестройным хором, и в этом ответе слышалось не просто приветствие, а что-то большее: осторожное, бережное отношение, словно они боялись спугнуть её новым тоном.

Нина и Ферухе не смогли сдержать улыбок — они смотрели на подругу так, будто видели в ней не прежнюю Анну, твёрдую и неприступную, а кого-то нового, уязвимого и оттого ещё более дорогого. Тавер и Сайс держались сдержаннее: их лица оставались спокойными, почти бесстрастными, и казалось, будто всё их внимание поглощено завтраком. Но в этой сосредоточенности на еде было не равнодушие, а старание скрыть волнение, спрятать его за привычными действиями.

Когда хозяйка поставила перед Анной её порцию, Повелительница мягко придержала её руку.

— Пожалуйста, соберите нам еды с собой.

— Конечно, конечно, — с улыбкой отозвалась женщина, и в её добродушии не было ни капли наигранности: жители деревни и правда оказались на редкость отзывчивыми и общительными. Они искренне сочувствовали «несчастным путникам» и даже предлагали остаться здесь: мол, и жильё дадут, и работу подберут, стоит только захотеть. В их словах не было корысти — лишь простое человеческое желание помочь тем, кому пришлось нелегко.

— Мы едем обратно? — тихо спросила Нина, вглядываясь в лицо подруги, будто пыталась прочесть в нём хоть намёк на сомнение.

Анна молча ела, размеренно и сосредоточенно, словно сама эта рутина помогала ей держать чувства под контролем. Наконец она подняла глаза на Нину.

— Мы продолжим путь. И я устала в сотый раз повторять одно и то же: если кого-то что-то не устраивает, я вас не держу, — проговорила она хмуро и снова склонилась над тарелкой, будто хотела спрятаться за этим простым действием от всех вопросов и упрёков.

Нина и Ферухе озадаченно переглянулись. Сайс нахмурился, сдвинув брови, а Тавер отвернулся к окну, делая вид, что происходящее там — скользящие по стеклу солнечные блики, далёкие очертания холмов — интересует его куда больше, чем разговор за столом.

— Но разве теперь… — осторожно начала Ферухе, подбирая слова, словно ступала по тонкому льду.

Анна со стуком положила ложку на стол. Звук вышел неожиданно резким, гулким, будто удар маленького молоточка, и даже хозяин, выглянувший из кладовой, удивлённо приподнял брови, пытаясь понять, кто нарушил утреннюю тишину. Анна тут же виновато улыбнулась ему. Бородатый мужчина шутливо погрозил ей пальцем, словно выговаривая за излишнюю горячность, и снова скрылся в полумраке кладовой.

Повелительница повернулась к своим друзьям. Теперь в её взгляде не было и тени улыбки — только твёрдость, в которой чувствовалась не жестокость, а решимость, выкованная из боли и опыта.

— Несмотря на… — она запнулась, подбирая правильные слова, стараясь, чтобы они прозвучали не как оправдание, а как констатация факта. — На последние новости, я не намерена менять свои планы.

— Последние новости? — Нина не скрывала изумления, голос её дрожал от смеси тревоги и возмущения. — Анна, ты беременна! Это чудо, понимаешь? После трагедии с вашим с Одашем сыном ты и подумать не могла, что когда-нибудь снова сможешь зачать. А теперь ты собираешься рисковать жизнью этого ребёнка. Ради чего? Ради мести? Ты в своём уме вообще? Сайс, а ты почему молчишь?

— Говори тише. Люди могут услышать, на каком языке ты говоришь, — вместо ожидаемой поддержки резко шикнул на неё лекарь, и в его голосе слышалась не холодность, а страх — страх того, что чужие уши услышат слишком многое.

— Да плевать я хотела на них! — резко ответила Нина, и в этой вспышке было столько искренней, отчаянной заботы, что она казалась почти криком души. — Кто-то должен вразумить эту упрямую женщину! Разве ехать столько времени верхом на лошади, спать на сырой земле, мокнуть под дождём и жариться под палящим солнцем не вредно для беременной? И это не говоря уже о других опасностях — о разбойниках, о незнакомых царях, которые, возможно, с радостью сдадут нас королю Астарина!

— Конечно, это может навредить, — согласился Сайс, но тут же, поймав на себе тяжёлый, неподвижный взгляд Анны, поспешил добавить: — Но женщины Вакхалии всю беременность проводят именно в таких условиях — и рожают крепких, здоровых детей. В этом есть своя правда: выносливость — не слабость, а сила, закалённая жизнью.

В зале повисла тишина, густая и неловкая, словно все вдруг почувствовали, как хрупок этот момент, как легко можно было бы разрушить то, что Анна с таким трудом удерживала внутри себя — свою решимость, свою ответственность, свою готовность идти вперёд, несмотря ни на что.

Нина смотрела на Сайса, сощурив глаза так, будто пыталась разглядеть в нём не старого друга, а чужого, непонятного человека.

— Браво, Сайс, — покачав головой, процедила она, и в этом «браво» не было ни капли восхищения — только горькая насмешка.

— Нина, хватит, — твёрдо оборвала её Анна, голос прозвучал как щелчок кнута — коротко и безапелляционно. — Вопрос закрыт. Я не буду ничего менять.

— Да ты точно с ума сошла, — не унималась бывшая наложница, слова срывались с её губ, будто острые осколки. — Хорошо. Я уверена, что Ардэн уж точно сможет тебя вразумить. Он точно не станет сидеть сложа руки.

Нина сложила руки на груди и откинулась на спинку стула, словно каждое движение должно было подчеркнуть её уверенность. В мыслях она уже видела эту сцену: хмурый, суровый Ардэн, который, узнав обо всём, не станет слушать никаких доводов, просто возьмёт Анну за руку и уведёт прочь от этой безумной затеи. Старый вояка Ардэн будет отличным отцом — в этом Нина не сомневалась ни на миг. Хотя, признаться, ей до сих пор было странно представлять этого угрюмого генерала в роли заботливого родителя. Но она верила: он — единственный, кто способен пробиться сквозь эту непробиваемую броню упрямства, в которую Анна так старательно куталась.

Анна потянулась за стаканом с морсом, будто этот простой жест мог заслонить её от всех вопросов. Она двигалась спокойно, почти лениво, но что-то в её взгляде заставило Нину вдруг напрячься — какая-то тень, мелькнувшая на долю мгновения и тут же спрятавшаяся за привычной маской невозмутимости. И тут её осенило.