Деревня была невелика, но стояла на пересечении двух крупнейших трактов — а потому путники здесь бывали часто, и хозяин давно научился читать по лицам, кто перед ним: честный торговец, усталый паломник или лиходей, прячущий нож под полой. Но эти пятеро вызывали тревогу. Они вышли со стороны леса, за которым лежала Оттамора — край, о котором в округе говорили шёпотом и с опаской, край, что славился тёмными делишками и людьми, у которых совесть давно истёрлась до дыр. И потому зоркий взгляд хозяина скользил по путникам, выискивая малейший признак угрозы, гадая, что они принесли с собой: добро или худо.

— Здравствуйте, уважаемый. Будет ли у вас для нас сытный завтрак да тёплая постель? — с приветливой, чуть усталой улыбкой обратилась к нему светловолосая девушка.

Хозяин ещё раз медленно оглядел их, будто пытался разглядеть сквозь плащи и усталость то, что скрыто от чужих глаз.

— Будет, конечно, чего ж не быть-то? Вы почитай что одни гости у меня: кто уже ушёл, другие ещё не заселились, — проговорил он, крутя кончик бороды, словно вытягивая из этого жеста крупицу уверенности. — Да вот только будут ли у вас деньги для оплаты?

— Обижаете, уважаемый, — покачала головой девушка, и в голосе её не было ни обиды, ни резкости — только спокойная твёрдость. — Тогда можно нам завтрак посытнее, да комнаты с водой, чтобы искупаться можно было?

— Можно. Вот только воды для каждого слишком уж много уйдёт, — буркнул мужик и махнул рукой мальчишке, чтобы тот позвал жену: она у него была главной поварихой, и без её слова ни одна ложка не попадала в миску.

— Достаточно будет по бочке для мужчин и для женщин отдельно, — устало отозвалась девушка.

И в этот миг перед глазами у неё всё снова закружилось, мир на мгновение поплыл, и она пошатнулась. Сайс, стоявший рядом, тут же подхватил её под локоть, удержал, не дав упасть. Хозяин постоялого двора чуть отодвинулся, настороженно вглядываясь в Анну, будто боялся, что болезнь — как дым — может перетечь к нему через воздух.

— А вы, уважаемая, часом не больны? — прямо в лоб спросил он, не скрывая тревоги.

— Устала она просто. Дорога была длинная, — спокойно, без раздражения ответил Сайс, прикрывая Анну своим ровным, уверенным тоном.

Мужик поцокал языком, но, хоть и оставался настороженным, чашу с чистой водой протянул без всяких требований оплаты. Анна приняла её с искренней, тёплой благодарностью, и этот простой жест будто чуть-чуть растопил лёд между ними.

— И откуда ж вы, люди добрые, путь держите? — начал свой привычный, почти ритуальный допрос хозяин, краем глаза поглядывая на местных, что сидели за столом у окна, потягивая прохладное пиво и прислушиваясь к разговору.

Анна заметила эти быстрые, осторожные переглядывания. И вместо того чтобы прятаться за уклончивыми словами, лукаво улыбнулась — так, что в этой улыбке мелькнули и усталость, и хитринка, и готовность сыграть по правилам этого маленького, настороженного мира.

— Да вы и так уж знаете, что вышли мы из леса со стороны Оттаморы, — сказала она, наблюдая, как метнулся взгляд хозяина к конопатому мальчишке, который снова выглянул из кухни, будто хотел убедиться, что всё идёт как надо. — Меня Аннушкой кличут. Это брат мой младший — Сайс. Вот тот, что повыше, — Тавер, брат моего покойного мужа. С ним — его жена и сестра. А на улице, вместе с нашей собакой, старый друг семьи.

Она сделала короткую паузу, словно давая словам осесть, стать чуть более настоящими.

— Из бывших рабов мы. На деревню нашу напали, нас в плен угнали. Муж мой рабства не пережил. А мы вот дожили до того, как власть новая в те места пришла, рабам свободу дала. Вот мы и возвращаемся домой — в Иррилию. Путь туда держим. Через Астарин хотели пойти напрямик, да услышали, что там война идёт. Вот и решили обойти. Дальше, конечно, да целее будем. А там, может, где и останемся. Ведь деревню нашу спалили. Осталось ли хоть что-то — бог его знает…

Слова лились спокойно, будто она рассказывала не историю, а простую, будничную правду, которую каждый день носят с собой, как тяжёлый, но привычный мешок. И в этой простоте было что-то обезоруживающее: не попытка обмануть, а признание, что у них нет ничего, кроме этой правды — и пусть она горькая, пусть рваная, но она настоящая.

К концу этой на ходу придуманной истории Анну слушали уже все, кто был в зале, — и не только. Даже жена хозяина, позабыв про кипящие котлы и шипящие сковороды, вышла из кухни, вытирая слёзы краем передника. В другой руке она всё ещё сжимала куриную тушку, будто сама не замечала этого нелепого контраста: горестная история и будничное дело, сплетённые воедино.

Настроение в зале вмиг переменилось. Тяжёлый, настороженный воздух стал чуть легче, а взгляд хозяина, ещё недавно колючий и недоверчивый, теперь потеплел, смягчился. Анна не зря так долго и старательно расписывала их «тягости»: в Эрадасе рабство не просто не любили — его презирали, считали позором, пятном на земле. А ещё, упомянув Астарин, она ловко подбросила наживку, чтобы выудить свежие вести. И это сработало.

Хозяин без лишних слов поставил перед путниками ещё несколько чашек и разлил в них свежий, терпкий морс. Потом прикрикнул на жену, чтобы та наконец вернулась к стряпне, и на сына — чтобы тот поскорее организовал воду для гостей. В этом крике не было злобы, лишь привычная хозяйская строгость, за которой пряталась внезапно проснувшаяся забота.

— Да, несладко вам пришлось, — покачал головой хозяин, и в голосе его теперь звучало не подозрение, а искреннее сочувствие. — Мы тут слышали, что в богомерзкой Оттаморе сменился хозяин. Наконец-то за этими бандитами присмотр будет. Говорят, новый властелин там всех в узде держит.

— Та если бы, — отозвался один из местных, лениво потягивая пиво. — Я слышал, что он сам ничего не решает. Всем заправляет Повелительница Аркахаллы.

— Да ну, — не поверил второй, фыркнув с насмешливым недоверием. — Что этой девице до этих бандюганов?

— Так ведь она сама из рабынь будет, — вставил третий, спокойно и уверенно, будто говорил о чём-то само собой разумеющемся.

— Врешь! — снова прикрикнул второй.

— Да вот те крест! — обиженно воскликнул третий, прижимая руку к груди, словно клялся на собственной совести. — Мой шурин оттуда. Говорит, Повелительница рабыней во дворец попала. Стала женой сына Повелителя.

— Да не. Это она убила того повелителя, а новым своего мужа сделала.

— Не так всё было…

Голоса сплетались в гулкий, беспокойный хор, каждый тянул свою версию, и чем дальше, тем причудливее и абсурднее они становились. Анна молча пила морс, чувствуя, как тепло напитка понемногу разгоняет усталость. Её спутники слушали эти пересуды с жадным интересом, а на особо ярких моментах оборачивались к Повелительнице круглыми от изумления глазами — будто видели её впервые, будто только сейчас в полной мере осознали, какую женщину они сопровождают.

— Хватит! — рявкнул хозяин, обрывая этот поток домыслов, как обрывают слишком длинную, надоевшую песню. — Так это или нет — нам не ведомо. Но люди свою Повелительницу любят и уважают. А вы сами знаете, что заслужить любовь народа тяжело, а она это смогла. Значит, есть за что. У себя порядок навела получше, чем все повелители до этого, дикарей усмирила, Левинию под крыло взяла, Оттамору эту проклятую разогнала. Сильна Повелительница. Вот с такими дружбу водить должен царь наш. А он всё этому астаринцу в рот заглядывает…

Слова его прозвучали как приговор, тяжёлый и справедливый, и в зале повисла короткая, уважительная тишина.

— Кажется, у тебя есть фанаты и здесь, — едва слышно прошептал Сайс Анне на ухо, и в его шёпоте слышалась не насмешка, а тихая, почти семейная гордость.

Но Анна почти не слушала его. Всё её внимание было приковано к той самой оговорке хозяина — к словам о царе и астаринце. В груди шевельнулось что-то острое, тревожное.

— Так, значит, верно мы поступили, что не пошли в Астарин? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи.