– Сейчас греть, аль вечером, как с гулянки вернетесь?
Недовольно сморщив круглую мордочку, Хмара велела топить баню сейчас. Хозяева ходили париться днем, пока солнце еще не клонилось к закату, и сквозь узкое оконце проникало достаточно света. Бесправную родственницу мыться пускали с полевыми работницами, позже всех, после того как все работы переделаны. По летнему времени света худо-бедно доставало, но чаще парились при неясном мерцании нередко гаснущей лучины. Закрепишь на печи у топки и стараешься ненароком не задуть. Да все равно, чуть сильнее пару поддашь, и не стало огонька, исчез, испуганно дернувшись. Вторая лучинка горела в предбаннике, про запас. Мелькали в полумраке веники да раздавались редкие смешки усталых женщин. Парились сразу кучей, одни отдыхать вышли, другие в парилку шмыгнули. После еще поменяешься и еще. Так и жару хватало напариться вдоволь, и времени уходило вдвое меньше. Веники вязали сами, хозяйские не трогали. Годились молоденькие деревья, чаще береза и дуб. Веточки собирали в определенное время, когда лист в полную силу вошел, но стареть не начал. Иначе веник не хранился, быстро облетая и превращаясь в связку виц. Тщательно следили за верхним краем, чтоб ни одна веточка дальше других не выглядывала и при парке не хлесталась. Видала Данира и можжевеловые веники, колючие и духовитые. Кожа после них становилась на диво чистая и нежная, словно у ребенка.
Выйдя из комнаты, девушка тяжело вздохнула. Всякая жалость к двоюродной сестре растаяла как утренний туман. Почти наверняка Хмара еще и вечером, из чистой вредности, потребует мытья. Мол, устала по завалинкам шушукаться, взмокла, как лошадь – известно же, ораторский труд - не фунт изюму – как же в чистую постель в таком виде? Данира ненадолго остановилась в узком коридорчике, прежде чем вновь пересечь горницу, собираясь с духом. От стола ее заметно не было, зато хорошо виднелись и дядя, и гость.
- Чья девка-то? – как раз спрашивал купец, утирая лицо широким платком. Смотреть противно, упаси Макошь такого во сне увидеть. Зело дороден, потеет нещадно, да еще ошметки из супа в бороде навязли. Богатые одежды сидят отвратительно, где-то обвисая пустой мешковиной, а где и туго обтягивая сальные складки. Видать, ради форса взял в столице готовое платье и теперь мается. Лицо странное, круглое, кожа слишком белая, а брови тонкие и изогнуты, словно щипаные. И румянец неровный, посередь скул полосой розовой, а по прочему лицу пятнами красными. Как будто деревенская баба под городскую барыню решила разрисоваться.
- А чего тебе в ней? – удивился «хозяин», как его с недавнего времени стало велено называть. Хотелось разбогатевшему Маланию стереть всякое воспоминание, что когда-то Данира была свободным человеком, да еще и родственницей. На гостя он смотрел с опаской и уважением, чуть скрадывающими легкую брезгливость.
- Да ничего, - пожал тот плечами, протягивая унизанную перстнями руку за ковшом с медовухой, - просто видать в ней кровь с твоими детьми общую. А обращаешься как с чужой. Ну, я в чужие дела не лезу, не хошь, не говори.
- Бесправная она. Жене племянницей приходилась, пока указом кнесицы в рабы не попала, - неохотно ответил хозяин дома, где Данире не повезло жить. Видать, не простой купец, подумала девушка, или Маланий ему чего-нибудь должен. Другому-то и не стал бы ничего объяснять, рабыня и вся недолга. Купец тем временем наморщил лоб, соображая, наконец брови удивленно поднялись:
- Вон оно что! Вспомнил я, за кем твоя свойственница замужем была. Да и сама Леся, гм. А не боишься такую в доме держать?
- Она свое место знает, - буркнул дядя. Обсуждение Данириной биографии закончилось, и, скоренько пройдя через горницу, девка выскочила в сени. Так и оставшись в неведении, чего в ней можно бояться. Разве что кнесицыной опалы? Так по окрестным селениям еще несколько бесправных бегало, и детей, и подростков. Тоже родственники подобрали, кого и усыновили официально. Никакого неудовольствия со стороны столицы не выражалось.
Девушка пожалела, что купец ничего конкретного не сказал про отца. На селе о нем почти не вспоминали, чаще шепотком сказывали про маму, всякий раз жалея, мол, хорошая была ворожея. Убили гады… э-э-э… верные слуги кнесицы, так и некому погоду предсказать и пропавшего человека сыскать. Оно конечно, интересы государства и все прочее, но нет-нет, да и закрадывалась крамольная мысль о перегибах на местах.
Сама Данира о семье не помнила почти ничего, считая это почти нормальным, лишь изредка сетуя богам на скудость человеческой памяти. Крепко зажмурившись, девка пыталась припомнить хотя бы внешность собственного отца. Высокий русоволосый мужчина смеялся, подхватывая ее и подбрасывая высоко-высоко… Хотя нет, не совсем русоволосый. Необычно длинные для мужчины волосы явно отливали серебристой ивовой зеленью. Тьфу ты, не бывает такого! Даже как выглядит не вспомнить, какие-то сказочные герои в голове вертятся. И расспросить некого, за такие вопросы как раз можно без головы остаться. Расстроившись, девушка подхватила вязанку дров и отправилась к баньке.
Сильно протапливать не стала, лишь бы вода нагрелась. Хмара жары и духоты не выносила, а кроме нее никто мыться посреди недели не собирался. Где-то вдалеке погромыхивала гроза, но к Летку идти не собиралась, видно местные не заслужили еще Перунова очищения. Да и то, на селе славили Рода и Велеса, а молодой громовержец больше благоволил горожанам и воинам. Его в капище местном не так давно поставили, и то во втором круге. Местные здраво рассудили, что миру, конечно, мир, но дразнить вспыльчивого метателя молний не след. Почетное место занимает батюшка Род-Яровит, по обе руки стоят Рожаницы-покровительницы, Макошь да Дидилия. В правую сторону круга Семаргл, пес вестовой, пасть скалит, с Ядреем да Обилухой вытесанный плечо к плечу – без них на селе никуда, без урожая останешься, и жаловаться некому. В левую Сварог с Хоросом да Стрибогом стоят, на людей снисходительно поглядывают. Мол, небом и солнцем управляем, ветрами великими веем, не до вас, букашек. Замыкают круг скотий бог Велес, да Чернобог с Марой-Мораной – хоть и не слишком радостные боги, а в жизни человеческой мимо смерти да воздаяния не пройдешь. Такой круг, почитай, в каждом месте есть, где люди живут и от земли кормятся.
Вторым рядом ставились прочие идолы, им требы по желанию приносились. Ну, Лада с детьми без заботы никогда не оставалась, Данира и сама тайком цветы таскала. Надеялась, что юная богиня жениха пошлет доброго и заботливого. Замуж-то хочется, особенно если знаешь, что другой дороги от родичей оторваться не бывает. Особенно для рабыни. Остальных богов из второго круга Данира вспомнить не смогла, редко в капище заглядывала. Ну, Перун-громовержец точно есть, уже выяснили. Желя-печальница еще там должна быть наверное… Стыдно, но тут рабыня не вольна, и без того со двора не часто удается вырваться. Жалко свободный денек в беседах с истуканами проводить. Забежишь быстренько, требу простенькую справишь, на том и успокоишься. Справедливости ради стоит сказать, что вольные люди тоже в капище не задерживались, предпочитая с богами так разговаривать, меж обыденными делами.
Как волхв в Летке осел, хоть стало, кому пыль с божьих ликов смахивать, а значит, и новых ставить-призывать не совестно. И огонь в сварге неугасимо горит, не от случая к случаю. Не остается поселение без пригляду, бед всяческих меньше деется. Откуда тот волхв приблудился, как-то никто и не ведает. Появился в один зимний день на капище, да и остался. Расспрашивать казалось невежливо, а сам мало говорил, еще меньше без дела. Словно присматривался, что за люди живут, стоящие, или так, небо коптят. Понравится, может приживется. А нет, дальше бродить пойдет по дорогам.
Присев на завалинку, Данира наблюдала, как тянется из трубы еле заметный дымок и прикидывала, пора звать сестру или еще погодить. Решила погодить, растянув случайные минуты выдавшегося отдыха. Спасибо заезжему купцу, все в доме заняты, не до нее нынче, бессмысленных занятий никто не придумывает. Давешний купец, ровно нечистый, явился тут же вслед за воспоминанием о нем. Вышел на двор, собираясь проведать отхожее место. Двигался переваливаясь с боку на бок, да еще задом вихлять умудрялся, будто девка продажная.
