***

Мимо колодца, вздымая тучи пыли, пролетели конники. Гонцы спешат к заставе, сообщить новые граничные сборы, ибо пресветлую кнесицу (храни ее боги!) осенила новая идея, грозящая сделать жизнь людям лучше и веселее. Денно и нощно правительница печалится о государстве, размышляет о благе простого народа, и периодически в этом занятии преуспевает. За то любят ее подданные, не забывают в молитвах. Одна Данира на селе добра кнесице не желает, хотя и никогда злым словом не поминала. Особых чувств к Янине девушка не испытывала, принимая жизнь как должное. Но благодарить за неустроенную судьбу считала издевательством, неугодным богам.

Неожиданно накатило воспоминание, одно из немногих, сохранившихся с детства. Она, еще совсем ребенок, никак не могла наиграться с удивительным зеркалом, в три стекла. Самое большое плотно висело на стене, по бокам покачивались ставенки немногим уже. Их, как быстро сообразил ребенок, можно раскрывать и закрывать, оглядываясь сразу со всех сторон. Девочка тогда решила обязательно упросить родителей сделать такое же. Скорее бы они вернулись из неожиданной поездки! Ребенок вздыхает и недоуменно оглядывается: раньше дома оставляли, а тут отправили к родственникам. Скучно! Со двора не выпускают, с подружками не побегаешь, на заезжих людей не посмотришь...

- Дани! – хлестнул по ушам грозный окрик. Данира изумленно повернулась к дяде Маланию, в доме которого жила третий день. Полновесная оплеуха сбила с ног, алым пятном вспыхнула на щеке. Такой удар не постеснялся бы принять лицом здоровенный мужик, не то что шестилетняя девочка. Раньше ее никто и пальцем не трогал, благо у родителей жила единственной дочерью, желанной и любимой. Теперь, ошеломленная неожиданной обидой, она горько рыдала, не пытаясь подняться. Дядя нависал темной тучей, заставляя в непонятном страхе вжиматься в доски пола. Данира словно впервые увидела его – короткие кривые ноги, вечно широко расставленные, служили неуклюжими подпорками для длинного гибкого тела; непомерно вытянутые руки с короткими толстыми пальцами сжимались в увитые венами кулаки; льняные волосы сосульками облепляли голову с низким лбом и тяжелым подбородком; крохотные поросячьи глазки бесцветно таращились на мир с вечной угрюмой злобой. Несвоевременно пришла мысль, что тетя Дарена не слишком радовалась, выходя за такого замуж. Или нет? Ведь у них есть сыночек постарше и маленькая дочка, а отец всегда говорил, что без любви дети не родятся.

- Заткнись! – жестокий пинок под ребра заставил девочку захлебнуться рыданием. – Тебе пора усвоить, что ты здесь живешь по моей милости и сердобольности моей жены, - шипел Маланий, разбрызгивая слюну, – Ты дочь преступников, казненных кнесицей и место тебе вообще на невольничьем рынке. Так что запомни, маленькая дрянь, что здесь ты должна приносить пользу, а не вертеться перед зеркалом!

Серьги, месяц назад подаренные отцом на день рождения, вырвала из ушей безжалостная рука. Следующий пинок отправил девочку в угол, где стояли помойные ведра. Раздался грохот, одно опрокинулось прямо на Даниру. Дядя громогласно расхохотался и приказал:

- Чтоб здесь был идеальный порядок, свиненыш, а то отведаешь плети! А искупаться в помоях, если уж тебе это так нравится, можешь и на улице.

Довольный собственной шуткой, он отправился в горницу жены, откуда вскоре донеслись сдавленные рыдания. Данира на месте тетки по матери не раз пожалела бы о дне, когда из жалости забрала сироту в свой дом. Муж хоть и не бил, но злобными словами мог изводить часами, пока у жены не оставалось сил даже на молчаливые слезы. Сама причина раздора неумело взялась за уборку, не смея вытереть слезы или остановить сочащуюся из ушей кровь. Впрочем, от плети послушание не избавило – оказалась не слишком расторопна, да и дяде просто нравилось слушать вопли новоявленной холопки. Так и повелось.

Мать с младенчества учила Даниру отстраняться от тела, выскальзывать духом из плотской оболочки и растворяться в остальном мире. К счастью или несчастью, кто теперь скажет? Леся, правда, для другого обучала дочь началам ведунских умений, еще и напоминала, что нельзя от собственной боли и страха убегать. Мол, опасно, можно навсегда себя позабыть, остаться безмысленной куклой. Приводила в пример восточников. Каких высот мудрости достигали, пока не взбрело кому-то в голову, что высшее благо заключается в слиянии с Великим Ничто! Так и закончилось возвышение над иными народами, менее мудрыми, но более подвижными. Вернулось племя к кочевой жизни, покинув в страхе города с высокими башнями, где бессмысленно и бесполезно сидели опустевшие тела правителей и мудрецов.

Да что там, наставления разом вылетели у ребенка из головы. С этих пор Данира смотрела на происходящее как бы со стороны, сквозь туманную пелену, лишь изредка позволяя чувствам и эмоциям проснуться. Тело могло извиваться под ударами и кричать от боли, но души в нем не было. Девочка равнодушно поглядывала со стороны, а то и забывала, так что недели, затем месяцы выпадали из памяти. Только беда в том, что пропадали не только эти, неожиданно жестокие дни, но и счастливые годы, проведенные с родителями, тоже исчезали, покидая прохудившуюся память. Иногда Данире даже казалось, что она родилась рабыней и никакой другой жизни не было. Пепелище на месте прежнего дома быстро затянулось травами и кустами, так что и следов не осталось. Девочка и не искала, старательно пытаясь забыть немногое, что еще тревожило память.

Через пару лет дяде надоела живая игрушка и он почти перестал обращать на подросшую девчонку внимание. Так, не более чем на других дворовых девок. Разве что работы задавалось с лихвой, чтоб вздохнуть полной грудью лишний раз не могла. Но все равно Данира начала несмело интересоваться окружающим миром, возвращаясь к жизни. Размытость воспоминаний не причиняла беспокойства до поры до времени. Девочка, почти смирившаяся с участью рабыни, даже считала ее благом.

Натаскав воды, Данира тихо скользнула в дом. На цыпочках пробежала через общую горницу. Упаси боги потревожить неспешную обеденную беседу дяди Малания и заезжего купчины! Опять, по новой моде, на конюшне высекут. Постучав и дождавшись позволения вошла в светелку сестрицы Хмары. Та в очередной раз вертелась перед зеркалом, пытаясь добиться скользящего хороводного шага. Данире за деревенскими хороводами доводилось наблюдать лишь со стороны. Изредка, когда Хмара брала с собой для мелких дел – прическу поправить, воды из ручья принести, или сплетню какую тайком подружке передать. А то и молодому пареньку записку отнести. Благо, грамоте рабыню учить никто и не думал, так что прочесть и другим растрепать не смогла бы, даже если бы захотела.

Данира обычно сидела в сторонке, наблюдая как общий круг извивается между деревьями. Украдкой хихикала, очень уж смешно выглядела Хмара и другие белоручки, никак не наловчившиеся плыть по земле. Они подпрыгивали на каждом шаге, беспокоя соседок, а то и разрывая круг. Ни разу не встававшая в хоровод Данира верила, что с ней такого бы не случилось. Домашняя работа вообще заставляет двигаться споро и мягко, под коромыслом не попрыгаешь, иначе обзаведешься шикарными синяками на плечах и водой обольешься с ног до головы. Девушка крепко надеялась, что и на сегодняшних гуляниях будет при Хмаре. Милица, купеческая дочь, говорила, к ней свойственник должен приехать из столицы. Да не просто проведать, по делу – сам в воины подался, но имел склонность к лекарскому делу. Хотел травок набрать, запастись на будущее. Рабыне, ходившей в помощницах у деревенской знахарки, казалось интересным поглядеть на мужчину-травника, а то и перекинуться парой слов.

Хмаре учения перед зеркалом мало помогали, так и оставалась неуклюжей да дерганой, что она сама прекрасно видела, уродившись, к сожалению, не дурой. Потому сегодня, как обычно, злилась на все вокруг. Капризно топнув ножкой, обутой в сафьяновый сапожок, толкнула Даниру и спросила:

- Ну, чего приперлась?

- Воды набрала, - равнодушно ответила та. Что с девчонки взять, двенадцать весен только-только минуло. Отец балует, та и старается подражать. Даже выражение лица то же, губешки вечно поджаты, глаза прищурены… И без того почти не видно, сама себя уродует. Личико обезьянье, с мелкими смазанными чертами, а как скорчит гримасу какую, так и хочется Чура призвать. Да уж, не удалась девка, хотя с ее приданным не страшно. Разве что наплачется еще, когда муж начнет ночевать по симпатичным соседкам. И так Данире стало на миг жалко двоюродную сестру, что для самой себя неожиданно ласково спросила: