Разве это так плохо, уговариваю я себя по ночам, когда одиночество и отчаяние подступают ко мне совсем близко? Я получу возможность летать, жить долго, управлять стихией. Я смогу, наконец, вырваться за пределы этого острова, ведь, по словам Бриза, Смотрителю вовсе необязательно безотлучно сидеть в своей резиденции. Он может посещать любой уголок этого мира при условии — не вмешиваться в дела людей. Все лучше, чем бродить по выученным наизусть тропинкам, изнывая от безделья. Мне даже за выживание бороться не надо: хищники обходят меня стороной, плоды сами падают в руки, дом, хоть и неказист, но прочен, от непогоды защитит. Ах, да, вспоминаю я снова, непогоды не будет, пока я не постараюсь.
Но проходит еще много долгих дней, прежде чем я чувствую, что дошел до предела. Неважно, что происходит на самом деле, но я должен попробовать. Разобьюсь — и пусть. Все лучше, чем потихоньку сходить с ума от одиночества и странностей этого мира, где по острову летают ожившие чужие сны, а мой единственный собеседник — ветер.
Но, как бы ни нуждался в поддержке, я настаиваю, чтобы Бриз ушел. И знаю уже, что он подглядывать не станет, хотя бы потому, что вокруг воцаряется абсолютное безмолвие, ни одного дуновения. Отсюда, с высоты, я вижу, как качаются верхушки пальм на пляже, значит, Бриз сейчас на своем законном месте. Со стороны, наверное, я выгляжу комично, потому что разбегаюсь раз двадцать, но каждый раз торможу в нескольких шагах от края. И именно это несоответствие между внутренним самоопределением и наложенными на меня обязанностями так злит, что я разбегаюсь и, наконец, пры…
Только теперь я начинаю понимать, почему Бог-Творец, если он и впрямь был, наделил Смотрителей двойственной натурой. Пока я в потоке, пока я привыкаю к своей новой стихии, пока пробую силу крыльев, ну или того, что у меня вместо них, нет человека счастливее. Хотя человеком меня в этот момент не назовешь! Собственно, у меня вообще нет слов, чтобы передать то, что со мной происходит, когда я вновь и вновь, теперь уже без страха, прыгаю с башни. По-другому, без прыжков, перевоплощаться у меня не получается, хоть и Бриз и уверяет, что со временем я научусь управлять своей сущностью.
Когда же я вновь становлюсь самим собой, я чувствую…опустошенность. Мне не хватает той легкости, наполненности, которую я испытываю во время полета. Но в том-то и сложность, что управлять стихией, когда до этого дойдет дело, я должен именно в теле смертного. Иначе я могу просто смести с лица планеты все живое, поддавшись соблазну вечного движения. А я должен помнить о тех несчастных, которые по ту сторону океана молят меня о попутном ветре, отправляясь в плавание. О тех, кто, задабривая меня, приносит жертвы.
Бриз прав, выдавая мне знания порционно. Едва я успеваю привыкнуть к одному, он осчастливливает меня новой информацией. Вот и сейчас, о жертвах.
— Нареченную? — переспрашиваю я. — Жену, что ли?
— Это уже будет зависеть от тебя, — отвечает Бриз.
— Так, рассказывай нормально. Чего я еще не знаю.
— До появления Смотрителей люди часто становились жертвами стихий изначальных. Тонули. Сгорали. Гибли под лавинами. Сейчас ни одному из них не грозит такая участь, потому что Смотрители контролируют стихии. Но за это им, тебе и Игнису, огненному Смотрителю, присылают невест, а Терре и Акве, земной и водной, — женихов.
— Тогда здесь бы уже был целый гарем.
— Гарем?
— А, ну да, откуда тебе знать. Сколько бы девиц за все время насобиралось, только вот что-то я никого не увидел.
— И не увидишь. Их здесь нет.
— И где же они? — почему-то кажется, что ответ на вопрос мне не понравится.
— Стихии изначальные еще помнят сладость человеческих жертв. Смотритель может какое-то время наслаждаться теми прелестями, что дает ему молодая, красивая девушка рядом…но потом…Если каждый прыжок с Белой Башни он совершает не один, то жизненная энергия невесты растворяется в стихии, и та становится еще более послушной.
— То есть, чем больше жертв, тем сильнее моя власть над стихией?
Бриз не отвечает. Меня передергивает от отвращения. Так вот значит, что это за белая крошка, которой усыпано дно ущелья. Перемолотые в пыль человеческие кости. Господи, сколько же их там, если срок прежнего Смотрителя исчислялся столетиями! Хорошие же традиции — жертвовать девушкой, чтобы спасти целое племя. В такие минуты я жалею, что не могу насылать смерчи на города этих людишек. Так, похоже, я потихоньку избавляюсь от человеческих слабостей и становлюсь безжалостным и циничным, как и подобает божеству. Ну, ладно, не божеству, наместнику.
— А другие варианты есть? Ну, что с ними делать. Если не…убивать.
— Ты можешь отправить девушку по лунной дороге. Она забудет обо всем, что видела на острове, попадет в другую сторону света и начнет жизнь заново. Ну, или можешь ждать, пока она состарится, и душа ее отлетит в царство Сомнии, но…пока так никто еще не делал. Ты можешь все, Мико. Они в твоей власти.
— И когда же приедет нареченная?
— Уже скоро. Закончится время твоего обучения, и тогда тебе пришлют нареченную, как признание того, что новый Смотритель вступил в силу.
— А как они, ну, люди, узнают о том, что пора мне отправлять невесту?
— Ты дашь им знак.
— И как часто я могу запрашивать себе невест? И могу ли я их выбирать сам, а то вдруг пришлют какую-нибудь крокодилицу. Хотя, на безрыбье, как говорится…
Меня охватывает неуместное веселье. С тех пор, как я учусь растворяться в стихии, сны о человеческих слабостях тревожат меня все реже. Видимо, сила духа вытесняет простые потребности. Но Бриз своими новостями разбередил меня. Он, кажется, не понимает, какие картины рисует мне сейчас мое воображение. Где понимающая ухмылка или уместные в данном случае пошлые шуточки? На его бледном лице, как всегда, выражение отрешенности. Ну, да, откуда бедному духу знать прелесть человеческих страстей! Его физический облик — иллюзия, морок, удобный для нашего общения. Он не испытывает ни холода, ни жажды, ни влечения.
— Нет установленных сроков. Обычно проходит лет пять-десять, пока Смотрителю не приедается увядающая красота нареченной. Не стоит понапрасну губить людей, как не стоит и приучать стихию к вкусу жертвы, на то и дана мудрость Смотрителю. Выбирать ты не можешь, потому что не можешь вмешиваться в людские дела. Но нареченную всегда выбирают из самых прекрасных девушек племени, опасаться не стоит.
Вот так вот. Говорит ровно и безучастно, а на место меня, зарвавшегося, поставил. Значит, всего месяц. Ладно, подождем! Меня подергивает от предвкушения. Неужели я увижу настоящее человеческое существо? Да еще, если верить Бризу, юную прекрасную девушку? Перспектива обрести спутницу радует меня больше, чем открывшиеся магические способности. Я смогу расспросить ее об этом мире, о жизни за морем. Черт возьми, я смогу ее поцеловать и...
А вдруг это не входит в привилегии? Вдруг Смотрителю нельзя вступать в связь с простой смертной? Может родиться ребенок, и кем он будет считаться? Передадутся ли ему мои способности? Не станет ли это нарушением заведенного порядка? Вопрос — смогу ли я жить рядом с женщиной, если наш брак будет фиктивным? Я же пока еще человек, слишком человек, и ничто человеческое, как говорится…Нет, Бриз же сказал, «наслаждаться прелестями», значит, все позволено. Или к тому моменту, как я окончательно обрету силу своей стихии, мне будет уже не до простых мужских радостей? Что значит страсть в сравнении с полетом?
Я закрываю глаза, вспоминая стремительность и мощь, и не замечаю, как мое тело наполняется воздухом, благодарно принимая окружающее меня безмолвие. А когда прихожу в себя, вокруг — вырванные с корнем деревья и суматошно мечущиеся птицы, которые не могут найти свои гнезда.
— Что это? — спрашиваю я Бриза, но его нет рядом.
— Что это? — спрашиваю я самого себя, уже зная ответ. Мне не нужно больше прыгать с башни, чтобы стать стихией. Теперь мне достаточно вернуться в те ощущения и…Нет, не сейчас. С трудом сдерживаю бурлящее в крови движение, которое вновь поднимается внутри. У меня получилось! Я перехожу на новый уровень. Правда, неаккуратно, судя по масштабу разрушений. Теперь понятно, почему воздушному Смотрителю уготована столь отдаленная от человеческих поселений резиденция! Представляю, сколько жертв оставалось бы после каждой такой тренировки, окажись я где на материке. А пока — лишь тяжело гуляют волны, поднятые моим преображением, да гудит в скалах эхо…
