— А как узнать, что Сомния одобрила союз?
— Она даст знак.
— Ясно. Как всегда. Нира, значит, ничто не препятствует тому, чтобы мы прошли обряд? Ты хочешь этого?
Хочу ли я? Что может быть большим доказательством любви, чем стремление скрепить союз по всем правилам? Я осторожно обнимаю Мико и целую его жарко, страстно, как никогда еще не решалась. Он с готовностью откликается, принимая мое молчаливое согласие.
И вот, в ночь полных лун, мы стоим на ступенях маленького храма, я склоняю голову, и Мико надевает мне на шею розовое ожерелье. Оно не наколдованное, а настоящее, присланное Акве. Я целую Мико и ухожу в храм, где возношу молитву Сомнии.
«От звезд на ветер, от песка на остров, легки шаги твои, нежно покрывало твое, мудры видения твои. Ночь венчает, ветер встречает. Ниспошли нам, сомневающимся, волю свою, успокой сердца наши, направь помыслы наши, укажи нам путь. Рассыпается жемчуг по мрамору. Рассыпаются сны по небу. Отзывается сердце ветру. Отзывается ветер сердцу. Сон-да-ветер, любви нашей свидетели, примите клятвы наши».
Затем беру именную жемчужину, которую уже давно возложила в чашу, и выношу Мико. И его, и мои руки чуть дрожат, выдавая волнение. Наши ритуальные наряды под легким ветром колышутся, обвивая нас мягким покрывалом. Ничего не изменилось, и изменилось все. То, что когда-то было решено за нас, сейчас повторяется уже по нашему желанию. Молочно-белая жемчужина на прочной нити покоится теперь рядом со знаком Смотрителя, в котором мерцают и перетекают усмиренные изначальные стихии.
Мы проводим вместе неделю, наполненную благостной радостью, страстью и нежностью, и счастливее меня нет на свете. И даже когда Мико вновь нужно улететь, мое сердце не позволяет привычной грусти овладеть им. Теперь в нем лишь безграничная любовь к тому, кто всегда возвращается ко мне.
Остаток дня я провожу в одиночестве, потом не выдерживаю и иду на берег. Бриз не показывался с того разговора, и я, по-прежнему, чувствую себя виноватой. Подставляю разгоряченное быстрой ходьбой лицо его свежему дуновению и поднимаю руки:
— Возвращайся!
А он будто того и ждал, сразу появляется. Видит розовое ожерелье на моей шее, и расплывается в довольной улыбке:
— Я пропустил такое событие! Знаю-знаю, свидетелей не приглашают, потому не в обиде! Прими мои поздравления, Нира, я искренне рад за вас! — и склоняется в поклоне.
Странно, я думала, он обидится, что его опять не предупредили о переменах. Но, похоже, он и впрямь рад за нас. У меня светлеет на сердце, и мы вновь возвращаемся к прежнему легкому разговору, словно и не было размолвок и обид. И хотя главные новости я сберегаю для Мико, с Бризом дни ожидания проходят быстрее и веселее.
МИКО
Когда-то в колледже мы, со свойственной подросткам серьезностью, рассуждали о сути предсказаний. И сошлись на том, что предсказание истинно только в тот момент, когда оно дано. Нет предопределенности в судьбе, есть только общее направление, но поскольку к событиям жизни постоянно добавляются новые детали, влияющие на нее, то и судьба меняется тоже. То есть, предсказание — как дорожный указатель, иди, мол, туда, чтобы добраться до места назначения. Ну а то, что по дороге ты можешь свернуть, залюбовавшись пейзажем или поддаться уговорам соблазнительной попутчицы, это уже совсем другой вопрос.
Если мир не статичен, то и предсказание о нем не может быть определено раз и навсегда. И трактовать его нельзя однозначно. Вот поэтому, внимая предупреждению Игниса, я стараюсь рассматривать наскальные рисунки, как рассматривают картинки в энциклопедиях. Принимать их как знания, а не как руководство к действию.
До входа в пещеру Игниса мне пришлось добираться в человеческом облике, благо пока я не чувствую ни усталости, ни жажды, хотя пробираться сквозь смрад, жар и сухость неприятно. Люди, на мой взгляд, живут непозволительно близко от пещеры Игниса, но у каждого правителя свои законы. Я миную три селения, прежде чем вступаю на узкую тропку в скалах, ведущую в священную пещеру.
Интересно, а как ему поставляют невест, если тут нет ни реки, ни моря. Или лунная дорога — это условность? Например, ее свет падает на тропу и по ней уходит нареченная? Отвесные скалы покрыты рунами, смысла которых я не понимаю, хотя вроде достаточно хорошо изучил местный язык. Или это какой-то диалект, отличающийся от принятого на побережье? Останавливаться нет смысла, меня ждут куда более важные знания.
Пока я иду, есть время решить, как мне вести себя с Игнисом, уж больно сурово он держался во время нашей последней встречи. Официально я прибыл, чтобы получить доступ к «библиотеке» Смотрителей, но на мне ведь еще висит негласное задание Терры — разузнать планы Игниса на время явления третьей луны. Чего может хотеть огненная стихия? Свободы? Но если будет выжжено все окрест, то само пребывание Игниса потеряет смысл. Вечное обновление — вот куда более важный смысл для переменчивой стихии. Ну, или, накопление знаний, недаром же пещера находится под его присмотром.
Погруженный в свои мысли я не сразу замечаю, что меня уже ждут. А замечая, вздрагиваю. Кого-кого, а дракона, сидящего на уступе над входом в пещеру, я ожидал увидеть меньше всего. Внушительного дракончика, наступит — от меня мокрого места не останется, хотя мокрых мест тут, в сердце огненной стихии, отродясь не бывало. У дракона — черная с отливом чешуя, подсвеченная изнутри красными всполохами, покрытые золотом когти и золотые же глаза с узким вертикальным зрачком.
Я замираю, завороженный его красотой, а он склоняет голову и падает вперед, чтобы через минуту предстать передо мной в человеческом обличье. Надо же! Оборачиваться ветром для меня дело давно привычное, а вот превращаться еще в кого-либо мне как-то в голову не приходило. Интересно, а кем бы я мог стать? Птицей, наверняка. Орлом или ястребом? Игнис складывает ладони в ритуальном приветствии, а потом неожиданно улыбается, обнажая великолепные зубы, ослепительно белые на его почти черном лице.
— Приветствую тебя, Аир. Я упражнялся, ожидая тебя.
— А кем ты еще можешь становиться? — не удерживаюсь я.
— Любым существом, устойчивым к моей стихии, к сожалению, их не так много.
— А я и не пробовал. Не знал…
— Не пробовал? — похоже, Игнис искренне удивлен, — разве быть птицей и парить в потоке, не теряя при этом чувств, не прекрасно?!
Ну, да. Если я лечу ветром, я лишаю себя возможности видеть и слышать красоту мира подо мной. Значит, теоретически я могу добираться до нужного места птицей, а уж потом оборачиваться, чтобы использовать стихийную силу для решения проблем с взбесившимися ветрами? Сколького я еще не знаю!
— Что ж, — говорит Игнис, наблюдая за мной, — я рад, что открыл тебе раньше неведомое, — теперь ты можешь попробовать. А человеческий облик ты тоже еще не менял?
— Зачем?
— Сначала это забавная игра, потом понимаешь, что, меняя свое физическое тело, ты учишься лучше понимать его и укрощать его порывы. Стать выше ростом, или полнее, или мускулистее, поменять угол зрения или объем легких — все это помогает справляться со своей физической сущностью, не подавляя ее.
— Пока я только от бороды избавлялся, чтобы не бриться, — признаюсь я, — но думал, что пользуюсь внешней магией, а не внутренним велением.
— А это неважно, важны последствия. Ты просто еще очень молод, Аир, не усмотри в моих словах превосходства, это всего лишь истина. Ты можешь попробовать прожить свою первую жизнь, не поддерживая молодость и силу, подчиняясь естественным ритмам старения. Тогда ты расширишь свои телесные ощущения, зная, что в любой момент можешь их изменить.
А я-то думал, что Смотрители просто не стареют, навсегда оставаясь в том возрасте, в каком прибыли сюда. Оказывается, это не так. Игнис меж тем спохватывается:
— Прости, увлекаясь процессом познания, я забываю о приличиях, держа тебя у порога. Добро пожаловать!
Не могу сказать, что горю желанием ступать под темные своды пещеры, это не волшебный дворец Терры и даже не остров Акве, пусть аскетичный, но напоенный свежестью моря, но выбора у меня нет. Игнис идет чуть впереди, указывая мне путь и, наконец, мы оказываемся в пещере, ярко озаренной факелами. Впрочем, нет, это не факелы. Это свободно блуждающие огни, которые то и дело перелетают по пещере, то присаживаясь на стены, то сплетаясь в причудливом танце, то замирая в воздухе, излучая пульсирующее сияние. По-своему, это зрелище красиво, хотя мрачность сводов над головой меня, привыкшего к простору, угнетает.
