— Прости, Нира. Сегодня я…не сдержался и невольно покалечил тебя. Сейчас я пытаюсь это исправить, переломы срослись, боль я снять могу, но тебе все равно придется какое-то время полежать.

— Переломы?

Он отводит глаза:

— Два ребра. Левая лодыжка. Прости, я не думал, я не хотел…

Мне становится неловко от его раскаяния. Вот мне и наказание за то, что я посмела усомниться в нем. Улыбаюсь слабо:

— Ты — мой муж, ты имеешь полное право делать со мной, что хочешь.

Мико мрачнеет и резко встает:

— Не смей так говорить! Никогда! Я никогда не причиню тебе боли осознанно. Я и хотел, чтобы ты держалась подальше, боялся, что не смогу сдерживать силу и покалечу тебя, как…

Он резко замолкает, а меня захлестывает волна неуместной радости. Значит, Мико избегал меня вовсе не потому, что я ему безразлична? Он беспокоился за меня? От всех откровений последнего часа у меня кружится голова. Мико возвращается, осторожно укрывает меня одеялом, и опять целует ладонь:

— Отдыхай. Тебе нужно много спать.

Я послушно закрываю глаза и только тогда шепчу:

— Не оставляй меня.

Мико осторожно ложится рядом, гладит мои волосы, целует виски, и по щекам моим катятся слезы. Так повторяется каждый раз. Он все время рядом, и, когда я, наконец, чувствую в себе силы подняться, Мико крепко обнимает меня. Я чувствую, это не просто забота и не попытка загладить свою вину. Как будто он решил для себя что-то очень важное. Он не вспоминает о нашем разговоре у обрыва, но мне и не нужно слов, когда он рядом. Я чувствую, как нас окутывает нежное покрывало, подобное тому, что видела я во сне. Невидимое покрывало расцветающего взаимного чувства.

Мы продолжаем бродить по острову, и когда Мико прикасается ко мне, я чувствую, как сердце выпрыгивает из груди. От него идет такая теплая волна уверенности, спокойствия и какой-то мягкой силы. Не знаю, как объяснить лучше. И хотя он тоже может становиться ветром, более того, повелевать остальными, я все больше вижу в нем только человека. Мужчину. Своего мужа.

Когда же он уходит, я могу заняться уборкой в доме. Или поспать. Или в который раз пересмотреть все диковины, расставленные на полках. Или нанизать новое ожерелье. Даже самыми простыми занятиями теперь заниматься приятнее, потому что я знаю, что Мико увидит и оценит мои старания. Он всегда хвалит меня даже за самые малые перемены. Дело ведь не в начищенной посуде и не в новой подвеске на двери, так? Дело в том, что он замечает все, что я меняю в доме. Но как только за Мико закрывается дверь, я всегда делаю одно и то же. Иду в его комнату, куда теперь не закрывается дверь.

Я знаю, что такое стекло, но для нашего селения оно было слишком большой роскошью. Пара искусно украшенных росписью кубков для храма да хрустальные звезды, символы прежних посланий от Аира. Здесь же, в доме Мико, прозрачными пластинами в толстых деревянных рамах забраны все окна. Обычно рамы подняты, но когда Мико уходит в Белую Башню, он велит мне крепко-накрепко запирать внешние двери и самолично проверяет, плотно ли закреплены рамы, чтобы ни единое дуновение не проникло в дом, который на несколько часов становится моим укрытием от неведомого.

Я знаю, чего Мико опасается. После случая у озера он боится, что, переродившись в стихию, вновь причинит мне вред. Я не спрашиваю, что стало причиной его порыва, расценивая случившееся как урок: двойственная сущность Смотрителя никуда не денется. И потому я всегда улыбаюсь ему на прощание, не позволяя увидеть мой страх. Не страх боли. Страх, что однажды он вернется и поймет, что ветром ему нравится быть больше, чем человеком. И что я ему стану не нужна. Я не сомневаюсь в его чувствах, но откуда мне знать, чем жертвует Смотритель ради власти над стихией? Что забирают воздушные потоки из его души?

И вот я подхожу к окну на север и смотрю, как над горами небо начинает темнеть. Из прозрачно-голубого становится синим, потом серым, потом черным с фиолетовыми прожилками. И на фоне этой тревожной тьмы закручиваются спиралями белые вихри, клубятся, рисуют причудливые узоры, переплетаются и расходятся вновь.

Это слетаются по велению Мико ветра со всех сторон света. Покорные его зову и власти, танцуют причудливый танец извечных стихий, чтобы слиться в едином порыве. Я жду. И вот, среди этих переплетений, имен которых я до сих пор не знаю, рождается нечто новое. Яркая вспышка, мощный поток, вбирающий в себя остальные вихри. Странное, завораживающее зрелище.

Какое-то время вихри сопротивляются, выбрасывая в стороны длинные шлейфы, но потом непреодолимо сворачиваются и постепенно растворяются, покорные чужой воле. На небе разливается золотисто-белое сияние. Возвращаются краски, звуки и запахи. Длинные ветви ивы вновь начинают легонько раскачиваться, как будто поглаживая окно.

Я перевожу дух. Слияние закончилось. Беда миновала. С Мико все в порядке. Он вновь подтвердил свое право называться Смотрителем. Я поднимаю рамы и с замиранием сердца поглядываю на тропу, ведущую в горы. Смотрю внимательно, чтобы увидеть, как мой муж возвращается домой…

Он возвращается все тем же, и моя тревога уходит, растворяется, уступая место невыразимой нежности. А Мико берет меня за руку и влечет за собой в дом.

— Я скучал по тебе, — говорит он, и я чувствую, как жаркая волна заливает щеки.

— Я ждала тебя, — отвечаю.

И вдруг, неудачно повернувшись, цепляю платьем маленький столик, на котором лежит непонятный мне предмет. Мико едва успевает подхватить его, я сжимаюсь от неловкости, а Мико спешит меня утешить. Под стеклом предмета ютятся непонятные письмена, черточки, цифры, стрелки.

— Что это? — я осторожно провожу рукой по гладкой поверхности.

Мико становится сзади так, что его дыхание щекочет мне шею. И кладет свою руку поверх моей. Как всегда, после его прикосновения, я чувствую, как бегут по жилкам невидимые токи, пульсирующие, горячие, живые. Мико, словно не замечая жара, разлившегося между нами, отвечает спокойно:

— Это погодник. Такой прибор…эээ…такая специальная штука для предсказания погоды. Если стрелка замрет здесь, значит, целый день будет светить солнце. Если здесь, то придет дождь.

От испуга я вздрагиваю:

— Разве позволено предсказывать погоду?

И тут же понимаю всю нелепость своего вопроса. Когда-то давно предсказаниями занимались жрецы. Но потом, с приходом Смотрителей, люди смиренно вверили свою судьбу и судьбу своего мира в их власть. Что бы ни ждало нас на утро, мы подчиняемся, ибо такова воля Смотрителей. Но Мико — один из них. Он волен поднять ураган или наслать на побережье ливень. Или, наоборот, одним мановением руки остановить непокорный, вырвавшийся на волю ветер. Почему же я все время забываю, что тот, чьи жар и сила передаются мне через прикосновение ладони, не человек.

— Посмотри на меня! Нира, посмотри на меня.

Я не могу не подчиниться. На его лице нет ярости или раздражения, как я опасалась, лишь бесконечная грусть. Мико осторожно гладит меня по щеке.

— Нира, я понимаю, тебе нелегко привыкнуть. Нелегко все время помнить. А мне также сложно забывать. Я — человек. Я продолжаю окружать себя предметами того мира, откуда я прибыл, чтобы помнить об этом. И не хочу отказываться от этой части себя. Мне нравится чувствовать усталость, жажду, даже боль. Потому что мне нравится то наслаждение, когда я могу справиться с ними.

Я жадно вслушиваюсь в каждое его слово, чувствуя растерянность оттого, что не все понимаю. Но в то же время и гордость — он делится со мной, он доверяет мне! Мико, словно догадавшись, о чем я думаю, тихо говорит:

— Моя стихийная сила нарастает каждый раз, как я вновь и вновь побеждаю непогоду, мне открывается то, что было ранее недоступным. Но как бы я ни менялся, одно останется прежним — я буду тебя любить. Нира, ты веришь мне? Я люблю тебя, люблю, и хочу, чтобы между нами больше не было преград.

Я киваю, сдерживая слезы. И тогда Мико наклоняется и впервые целует меня. Сначала сдержанно, потом с все нарастающей страстностью, жадно, нетерпеливо. И я отвечаю, не успевая разобраться в новизне ощущений. Он — мой мужчина, а я — его женщина, и наши объятия становятся все теснее. Стрелка погодника вздрагивает. За окном поднимается ветер, но нам он сейчас не страшен. В вечном противостоянии стихийного и человеческого этой ночью победит любовь.