— Собери еще хвороста, пока не стемнело, — командует один караванщик другому, — нечего здесь по ночам бродить! Места дикие, неспокойные.

Тот послушно поднимается и скрывается в ущелье, где среди скал виднеется скудная растительность. Уставшие после долгого перехода, люди ужинают и начинают сонно приваливаться к теплым бокам лошадей. Палаток они не ставят, видимо, привал будет недолгим. Сегодня им не до бесед и, разочарованный, я уже встаю, как вдруг из-за моей спины бесшумно выныривают из сумерек всадники. У них темные одежды и лица, закрытые платками, так, что видно только яростно сверкающие глаза. Дальше все случается, как в кино на ускоренной перемотке. Караванщики даже не успевают вытащить сабли из ножен, как их, одного за другим, убивают, безжалостно и молниеносно. Лишь льется на бесплодную землю темная кровь и, ослепительным потоком, льется из прорех в мешках жемчуг.

Через несколько минут все кончено. Я стою в оцепенении, когда из ущелья, с огромной охапкой хвороста в руках, появляется последний из караванщиков. Он тоже замирает, а потом, выронив хворост, бросается обратно, и грабители несутся вслед за ним, держа над головой обагренные кровью мечи. Понимая, что расстояние слишком велико, кто-то бросает копье, и над равниной слышится отчаянный крик раненого.

Не знаю, засчитывается ли это как вмешательство, но, на мгновение перевоплотившись, не думая о том, что могу кого-то зацепить, я лечу и сметаю вниз камни. Теперь между жертвой и преследователями воздвигнут надежный барьер, хотя я, похоже, испортил единственный нормальный путь между равниной и побережьем. Вернуться к каравану выше моих сил. Боюсь, что на этот раз не сдержусь и смету грабителей с лица земли! Поэтому перевоплощаюсь и спускаюсь к человеку. Оглушенный грохотом, он растянулся на земле, но, конечно, ни один, даже самый мелкий камушек его не задел. Как, к моему сожалению, не пострадали от камнепада и грабители, так безжалостно расправившиеся с невинными людьми.

Поднимайся! — говорю я ему, но он, конечно, меня не слышит.

Я вновь бессилен. Сможет ли он вернуться домой? Какая сила поведет его: любовь к девушке, оставленной на берегу? Долг, призывающий рассказать сородичам о страшной гибели близких? Жажда жизни? Я не смогу ему помочь, как не в силах я находиться дальше рядом, наблюдая за его жалкими попытками подняться.

После долгих раздумий удаляюсь на безопасное расстояние, и, став стихийным, проношусь над дорогой, которой шел караван. С корнем выворачиваю огромные валуны, заставлявшие путников идти в обход; засыпаю камнями провалы; сглаживаю крутые спуски. Я не могу помочь несчастному, но теперь путь домой стал таким, что его по силам одолеть даже отчаявшемуся и раненому.

Напоследок проношусь над побережьем, над густой россыпью ритуальных костров. А потом улетаю на остров и несколько дней с тревогой жду расплаты за своеволие. Но, видимо, мое вмешательство не противоречит устоям, потому что ничего не происходит. Я успокаиваюсь, но понимаю, что продолжать свои приключения человека-невидимки у меня нет ни малейшего желания. Слишком гнетущее впечатление произвела на меня сцена безжалостной расправы. Казалось бы, в моем прежнем мире я каждый день смотрел новости о терактах, авиакатастрофах, войнах. Но все это воспринималось отстраненно, как в кино. Массовые смерти — неизбежное зло нашего мира, но следующая за новостями реклама йогуртов и анонсы музыкальных шоу снижали градус восприимчивости к ужасам.

Здесь же я впервые оказался в эпицентре события. Я засыпаю и каждую ночь вижу, как хлещет кровь из перерезанного горла, слышу наполненные болью и отчаянием предсмертные стоны. Иногда вспоминаю того человека, что чудом избежал смерти и задаюсь вопросом, смог ли он вернуться? Дождались ли на берегу своего горевестника? Но на побережье больше не летаю.

Отец учил, что эффективно управлять людьми можно, лишь научившись вникать в их нужды: от самого важного клиента до простого уборщика. Но я решаю, что для меня проще — держать дистанцию, не видеть и не знать ничего о судьбах тех, кто молит меня о попутном ветре и благодатном дожде. На виртуальной карте, услужливо разворачивающейся в зале башни, нет домиков или фигурок, там лишь вихревые потоки и грозно налитые чернотой тучи. Вот этого и буду держаться!

И все же, не отдавая себе отчет, все чаще и чаще совершаю полеты вокруг острова, надеясь, что в окружении мощных вихрей, в стремительном полете найду успокоение. Тщетно! Я чувствую себя, как сорвавшийся с цепи пес, который сам не рад своей свободе, вот только осадить его некому. Однажды, возвращаясь к башне, едва не сметаю с площадки Бриза. Он морщится, как от боли, хоть это и невозможно.

— Какого черта ты тут делаешь? — кричу я, еще обуреваемый внутренним ветром.

— Чертей здесь нет, Мико. Я пришел к тебе, чтобы снова спросить. Можешь не верить, но я чувствую, как стихия волнуется. Ты теряешь контроль, Мико, с тех пор, как…как погибла Рина. Тебе нужно стабилизироваться, тебе нужна невеста.

— Опять? — сейчас я, должно быть, похож на грозное божество из детских книжек: карикатурно раздутая фигура и молнии из глаз.

Чего я меньше всего хочу сейчас, так это женской смиренности и любви. Не невеста мне нужна, а враг, противник, один из тех, чьи лица скрывались под платками, чтобы изрубить, растерзать, измучить! От гнева меня распирает так, что я увеличиваюсь в размерах, не переходя в стихию, но и не соблюдая границ физического тела. В таком состоянии со мной никто не рискнул бы связываться, но Бризу, похоже, наплевать. Он опускает голову:

— Ты можешь опять наказать меня, но я лишь хочу тебе помочь. Тебе, и всем нам, кто под твоей властью.

— Да как ты смеешь указывать мне!

Не сдерживаясь, запускаю в него вихрь. Он вдруг отскакивает, а ведь в прошлый раз смиренно принял наказание.

— Значит, бунт? — реву я.

Все, это предел! Плевать мне, что с ним будет, но он мне надоел! Продолжаю хлестать его силой, а он кружит над пропастью, уворачиваясь. И вот с моей руки срывается молния. Срывается и уносится в сторону побережья. Мы замираем, и Бриз с трудом выговаривает:

— Вот и свершилось!

После чего развоплощается, оставив меня в бессильной ярости. Так он специально спровоцировал меня на битву, чтобы обманом вырвать знамение? Меня обошел мой собственный элементаль! Срываясь, несусь вслед за молнией, понимая, что опоздал. На побережье, встревожено запрокидывая головы к небу, налитому свинцовой чернотой, уже наверняка выбегают люди, а на песке, оплывая, застывает хрустальный знак. Знак, что Смотритель требует новую жертву. Я не вижу этого, только чувствую далеко внизу живую пульсацию: растерянность, страх, неяркое мерцание душ.

Что случится, если я сейчас перевоплощусь? Вмешаюсь в человеческую жизнь, отменю знамение? И тут же понимаю всю беспомощность своих намерений. Я ничего не смог сделать в эпицентре кровавой бойни. Не смогу и впредь.

Возвращаюсь на башню и уж там вновь даю себе волю. Должно быть, страшно сейчас выглядит со стороны остров, окутанный свечением и бешено крутящимися вихрями. В какой-то момент чувствую, что стихия вырвется из-под моей власти и замедляю поток. Проваливаюсь на холодный пол зала, корчусь от боли. А потом долго лежу, ласкаемый холодным светом чужих лун. Абсурдный мир, где я успокаиваю бури, но не могу отказаться от ненужной мне человеческой жертвы!

Наверное, в такие моменты Смотрители и принимают решение призвать преемника и развоплотиться. Недавно я думал, что отказываться от власти смотрителя — удел дураков, сейчас жажду им стать. Но тут с ужасом понимаю, что не знаю, как это сделать. Просто захотеть? Отдать мысленный приказ? Визуализировать наш мир, чтобы оттуда вывалился какой-нибудь бедолага? Открыть небесную воронку за белой башней, которая поглощает избыток силы, чтобы сблизить этот мир с другими? Но врата между мирами подвластны лишь Сомнии, а со мной без посредницы она не заговорит. Бриз не рассказал условия смены власти, конечно, кто же ждет, что я сдамся через такой короткий срок?