Я это сформулировал, и мне стало противно.

Разница между двумя вариантами простая. Отдаю гарантию — рискую своей наградой. Оставляю себе — рискую всеми нами и делаю вид, что это одно и то же.

— Сайрус.

— М.

— Если я поставлю тебе слой, его придётся класть вместо старого. У тебя шесть из шести.

— Знаю.

— Стирать будем тот, который выберу я.

Он подумал секунды три.

— Ну да.

— И тебе нормально?

— А что тут ненормального.

Он даже не понял вопроса. Слой по моему слову он однажды уже стирал и, кажется, до сих пор считает, что так и надо: человек знает, я нет, чего тут думать. Хороший авторитет я наработал.

Я встал и прошёлся вдоль стены. Туда и обратно, потом ещё раз. Рёбра слева отозвались на повороте — после костегребней они ныли до сих пор, и резерв за восемь дней ни разу не набрался под завязку, потому что всё время появлялись раны поважнее.

Из хождения по кругу меня вывел Корн — потому что больше половины своих мыслей я проговаривал вслух.

— Ты вот что скажи. На среднем рычаге два зерна за каждое испытание, так? — проговорил старик.

— Так.

— А сейчас в тебя сколько влезет?

— Одно.

— И в Сайруса одно. — Он поскрёб бороду. — А остальные, стало быть, на продажу.

Я хотел было возразить, что зерно, подобранное под свой билд, дороже любых денег, которые за него дадут, потому что оно подходит тебе, а не кому-то ещё.

Но тут в голову пришло, что гарантией можно выбрать очень дорогой слой. Такой, за который на аукционах передерутся. Десяток таких я назову не думая, правда, аукционы эти будут через сто лет.

А ведь добыча у нас на троих. Мы с Сайрусом станем сильнее, а старик из этого разлома не вынесет ничего, если не считать того, что мы отдадим на продажу.

— Ну так посчитай, — сказал Корн. — Всех зёрен по два, или по одному, но с A-рангом. Что дороже?

— Второе, — заторможенно ответил я. — A-слои стоят от двух с половиной тысяч золотом.

А сам про себя охреневал. Он что, хочет продать A-слой? Хотя если считать по рынку, то он прав, и прав крепко. И если говорить про доли, то я такое не тяну вообще никак.

Я сел и посчитал по-честному, потому что надеяться, что оно само рассосётся, было поздно.

Что мы выносим со стандарта. F, E, D — золотых на десять-пятнадцать, если брать самые дорогие, какие вспомню. C — сорок, и это реген, и он уходит мне. Можно рассуждать, что тот же взрыв Ци стоит две сотни, но реген мне нужнее. B — пятьсот, и оно уходит в Сайруса. A — две с половиной тысячи, и оно уходит в меня.

Три тысячи с небольшим на всё про всё, и делится это на троих. Тысяча каждому.

Сайрус берёт на пятьсот, значит, ему причитается ещё пятьсот.

Корн берёт на десять.

А я беру на две с половиной тысячи при своей доле в тысячу.

Полторы тысячи сверху. Из них пятьсот наёмнику и тысяча старику.

Я прикинул, чем крыть. Моя доля во всём, что мы натаскали за поход, — тысяча. Отдам всю, до последней медяшки, и останусь должен ещё пятьсот.

Красиво вышло. Я выхожу из самого богатого разлома в своей жизни без единого золотого и с долгом.

Причём знакомым. Первый слой я тоже получил, взяв чужое зерно, и тот долг был на шестьдесят.

— Мастер Корн.

— М?

— Вы предлагаете A-зерно продать?

Он посмотрел на меня очень спокойно.

— Я предложил посчитать.

— Я посчитал.

— Ну и?

Я молчал секунды три, потому что в голове у меня в это время рушилось довольно много всего.

Весь последний час я выстраивал себе удобную конструкцию. Есть разумный вариант, где все получают деньги, и есть мой, где я тащу нас наверх ради собственного билда. Я выбираю между жадностью и здравым смыслом, и если полезу наверх, это будет мой личный грех, за который я один и отвечу.

А старик двумя вопросами показал, что наверх — это и есть здравый смысл. Верхняя ступень даёт больше денег, чем две нижние вместе. Оправдываться не от чего, и благородства взять негде.

Остаётся голое: я хочу забрать самую дорогую вещь, которую мы когда-либо найдём, и засунуть её в себя, откуда её уже никто не достанет и не продаст.

— Мастер Корн, а сколько у вас стоит зерно A-ранга?

— Не знаю.

— В смысле не знаете?

— В прямом. — Он развёл руками. — Я их не видел. Нигде и никогда. Я про них слышал, как ты про Архитекторов.

Я открыл рот.

— Пятьсот за B я тебе назову, потому что видел такие на бирже. Полторы за очень хорошее назову. А выше начинается то, чего в наших краях не бывает. Такое и в столице в открытую не продают.

Вот это было плохо.

Потому что «две с половиной тысячи» я взял не отсюда. Я взял их с аукционов, которые разглядывал через сто лет после Падения, в мире, где местные редкости редкостью быть перестали. И взял по минимальной планке. Сколько эта штука стоит тут и сейчас, не знает ни один человек в этой комнате. Может, и десять тысяч.

— Значит, честно поделить нельзя, — сказал я вслух. — Цены нет.

Корн посмотрел на меня, как смотрят на ребёнка, сказавшего очевидную глупость.

— Партнёр. Цены нет ни у чего, пока двое не сговорились.

— В смысле?

— В прямом. Ты думаешь, зерно стоит пятьсот, потому что где-то написано пятьсот? — Он фыркнул. — Оно стоит пятьсот, потому что один согласился отдать, а другой согласился взять. Всё. Больше цены нигде не живёт.

— А если один из двоих не знает, что берёт?

— Тогда он дурак и через год останется без штанов. — Старик пожал плечами. — Я не дурак. Ты назвал первым — две с половиной. Значит, две с половиной и пишем. Первое число всегда честнее второго.

Я не сразу понял.

— Пишем?

— Если не продаём, ты берёшь сверх доли на полторы тысячи. Пятьсот Сайрусу, тысяча мне. Из твоей доли в следующих разломах, пока не сойдётся.

Можно было бы сказать, что старик меня обдирает. Но на самом-то деле, это совсем не так.

Он взял мою нижнюю границу по A. Он взял нижнюю границу по B — пятьсот, при том что выбранное гарантией зерно идёт заметно выше случайного, и он это знает: он мне сам про полторы и сказал. Обе цифры он поставил в сторону, выгодную нам с Сайрусом, потому что чем дороже оценить наши слои, тем больше причитается ему. Поставь он по верху — и мой долг вырос бы очень сильно, и почти весь рост лёг бы ему в карман. И сделал это так, между делом. Как само собой разумеющееся. Но всё-таки хотелось подколоть.

— Мастер Корн.

— Что.

— Я думал, вы скажете, что между своими такое не считают.

Он посмотрел на меня долго. И достал бумагу, постелил на тумбе и вытащил чернильницу.

— Я тридцать лет даю в долг под запись, — сказал он наконец. — Воинам, которым потом идти в поход и, может, не вернуться. Знаешь, почему под запись?

— Чтоб не забыли.

— Чтоб я не забыл. И чтоб они знали, что я не забуду, и не мучились, гадая, помню я или нет. — Он повертел перо. — Записанный долг — это бумага. Незаписанный каждый через год помнит по-своему, и оба уверены, что помнят правильно. Я такое видел. И сам таким был.

— В смысле были?

— По молодости меня чуть не отправили на каменоломню за долги. — Он сказал это без выражения. — Половину из них я помнил не так, как заимодавец, и до сих пор считаю, что прав был я. Только это уже никого не грело. С тех пор пишу всё. И тебе советую.

Я молчал.

— И ещё, — добавил он. — Я эти деньги хочу. Не думай, что я тут из воспитательных соображений. Тысяча золотых — это тысяча золотых, и я её с тебя возьму.

— Вы не спешите записывать. Я всё-таки ещё ничего не взял.

— Возьмёшь — запишем, — сказал он и бумагу убирать не стал.

Сайрус повернулся от стены.

— Не знаешь ты цену деньгам, Рэй. То, что ты не взял у меня зерно Царя, я помню. Но я бы на твоём месте взял.

И, видимо, что-то увидел в моём лице, потому что добавил:

— А подберёшь мне такое зерно, чтобы я справился с A-ранговой тварью, — и про долг в мою пользу речи не будет.