Моряки, наученные опытом, быстро похватались за все, что торчало, и удержались на ногах.

— Шум торпеды… — голос Борисова дрогнул. — Прошла мимо! Мимо, товарищ командир!

— Вперед самый полный! — счет шел на секунды, нельзя было давать вражескому капитану хотя бы малейший шанс, малюсенькую задержку.

Немец снова пальнул, и теперь главное, чтобы снова промазал. На сей раз я не стал командовать резкий стоп и… не прогадал. Упреждение фрицы взяли с тем расчетом, что мы повторим свой маневр. Ан нет, господа хорошие. Хохма, повторенная дважды, уже не хохма.

— Мимо! — вражеская торпеда прошла за кормой, едва ее не задев, «Малютку» слегка качнуло.

— Стоп машина! Назад полный!

Что-то сорвалось со своих креплений, загрохотало по палубе. Звук неприятный, но не смертельный. Главное, никаких пробоин, а уж от души сматериться в такой ситуации — милое дело. Только ничего пока не закончилось.

— Все целы? — спросил я, осознав, что мы все еще живы, а немец…

Немец уже не стрелял. То ли пытался разгадать мой новый маневр, то ли задумал свой.

— Так точно!

— Целы!

Моряки слаженно рапортовали, и в голосах не было ни капли тревоги. Наоборот, они как будто бы тоже загорелись азартом. Еще бы — первый настоящий бой, и пусть мы без попаданий отстрелялись обеими торпедами, опустошив и без того скудный боекомплект, мы не спрятались на глубине, не отсиделись на грунте. И сейчас уходили только из-за того, что добить врага нам, увы, было нечем.

— Нечем… — повторил я вслух. — Три торпеды из пяти немец отстрелял, где еще две?

Я посмотрел на парней, кто был рядом со мной на центральном. В глазах злой азарт, движения быстрые, четкие, без суеты. И я знал, что все остальные тоже сейчас на ногах. Какой, к морским чертям, отдых — все восемнадцать человек на боевой вахте, каждый на своих местах, и каждый рвется в бой.

— Уже выпустил в кого-то, — зло проговорил штурман Вася Веремеенко. — И потопил… Гад!

Я был такого же мнения. Не верю, что немец отстрелял две торпеды и убежал. Нельзя противника недооценивать.

— Стреляет! — вдруг доложил акустик Борисов, но я и так уже слышал глухой перестук.

В море звук разносится далеко и пробирается внутрь даже через железные стенки.

— Срочное погружение! — скомандовал я, спиной и каким-то восьмым чувством поняв, что это сейчас единственный вариант спастись.

Немец и впраду дураком не был, и отсутствие торпед не остановило его желание нас потопить. Или хотя бы максимально подгадить — продырявить борта из носового «Флака», который сейчас еще вроде не «цвилинг», то есть не спаренный. Но могу ошибаться.

— Глубина 5! 6! 7! — монотонно докладывал Миша Никитин.

Вражеская «однодревка» осталась позади, и мы вроде успешно от нее уходили. Преследовать немцы нас вряд ли будут без торпедного боекомплекта, а «Флаком» тоже много не навоюешь. Вот только «вряд ли» и «может быть» — это не про войну, так что делаем максимум для того, чтобы противник нас потерял. А то ведь в этом районе могут быть и другие подлодки, да мало ли у немцев с финнами техники, способной достать нас теми же глубинными бомбами, что вернее всего. Я вот, помню, дед мне рассказывал, как в Северном море норвежские рыболовецкие катера с бомбами ходили. Переделанные, конечно же, доработанные, но что это меняет?

— Упустили, — с явным разочарованием в голосе проговорил Веремеенко. — Эх, чуть бы раньше!..

— Успеется, штурман, — спокойно сказал я. — Успеется.

— Ходят как у себя дома, — покачал головой Никитин. — Ничего, отольются кошке мышкины слезки!..

— А Родина у нас не мышка, — отозвался радист Коля Сухарев. — Скорее мишка, который долго отсиживался в своей берлоге во время спячки… Но если разбудить шатуна!

— Русские долго запрягают, зато быстро ездят, — добавил я свою лепту. — Ничего, братцы, мы еще повоюем.

Нет, все же мои слова запали им в душу. Интересно, говорил ли настоящий Беззубиков о своей семье? Не просто рассказывал, а именно так, что ради них будет биться до последнего, и что ради своего экипажа будет фрицев и их союзников выцарапывать из самых глубоких нор. Вспомнилась крылатая фраза нашего президента, который тогда, в 99-м, в начале второй чеченской войны, еще был премьером.

— Будем бить немца везде, — я ударил кулаком по ладони, неожиданно решив процитировать человека, который еще даже не родился. — Везде, где найдем. Хоть в гальюне замочим!

— В гальюне? — усмехнулся Веремеенко. — Там Гитлеру с его прихвостнями и место.

Раздались одобрительные смешки. Грубый юмор, сортирный, но максимально передающий общее настроение. Жили себе люди, строили будущее, обзаводились семьями, растили детей, которым по-доброму завидовали, потому что тем предстояло жить при коммунизме… И тут вторгаются полчища, давят мечты танками, сметают бомбами всех без разбору. Тех, кто за это в ответе, действительно хочется убить самым изощренным способом.

— А это так, товарищ командир, — сверкнул глазами Никитин. — Я вот подумал, вы правы были… Пусть сейчас мы вынуждены где-то отступить, но это же для того, чтобы собраться с силами. Навалиться всем миром, как у Толстого, и скинуть Наполеона… Ну, то есть Гитлера.

— Навалимся и скинем, — ответил я. — Обязательно скинем. Экипаж! По местам стоять! К всплытию!

— Есть, по местам стоять к всплытию!

— Приготовиться к продуванию главного балласта!

— Готов!

— Всплывать!

Зашумела выдуваемая из балластных цистерн вода. Лодка задрожала, я почувствовал, как нос чуть задрался — горизонтальные рули переместились на всплытие. Пошел обратный отсчет по глубиномеру: каждые полметра, и так до отметки в 5 метров. Там носовые рули нужно поставить в плоскость и завалить.

Рулевых у меня на подлодке двое: Миша Иванов, командир отделения, и Федя Замаев, старший рулевой. Оба комсомольцы, первый из деревни где-то в Лужском районе Ленинградской области. Второй — тоже деревенский, только из-под Воронежа.

— Лодка больше не всплывает! — как раз он, Федя Замаев, сейчас и докладывает.

А я спокойно, как по учебнику, довершаю начатое. Сейчас нужно продуть среднюю группу цистерн, отдраить нижний рубочный люк. Потом, в позиционном положении, кормовые горизонтальные рули переложить на всплытие. Это все делает экипаж, а мне теперь предстоит отдраить верхний рубочный люк.

Я — командир, я первым должен выйти на мостик и оценить обстановку. Сделал я все это на автомате, как будто всю жизнь только и занимался, что командовал подводными лодками. Но это во мне от Беззубикова, он и учился, и набирался опыта в боевых походах. Пусть и не героических, он просто не успел проявить себя. А я… я уже твердо знал, что не буду отсиживаться и команде не дам.

— Тяжеленный, — проворчал я, откидывая люк и выбираясь на мостик.

Малюсенькая, где едва можно уместиться паре-тройке человек, площадка с хлипким на вид металлическим ограждением. Холод собачий, все во мгле, сыро. Уже раннее утро, но на дворе ноябрь, светает поздно. И для нас это сейчас хорошо — вероятность того, что мы наткнемся еще на одну немецкую лодку, не так высока, вот только и без них вражеских судов в Финском заливе хватает. Так что темнота — наше все.

Я скрупулезно осматривал темное марево, пару раз приняв за силуэты вражеских кораблей особенно мрачные тучи. Волны бились о борта «Малютки», но были при этом заметно меньше, чем те, сквозь которые мы продирались ночью. Побушевав, Балтика успокоилась, однако спокойствие это обманчиво. Мы в акватории, контролируемой противником, боекомплект ТА отстрелян, так что расслабляться никак нельзя. Нужно возвращаться домой, на базу, но перед этим — позавтракать.

Опять вспомнился дед и его рассказы, как они ели на подводной лодке. Питание было трехразовым, причем обед, помнится, произвел на меня, мелкого, самое сильное впечатление.

— Деда, а почему так поздно? Люди уже спят в это время!

— Ну, это мирные спят, — улыбался он, шевеля усами. — И те, кто на берегу, если они не в патруле или не на посту. А у подводников день — это самое опасное время. Сидишь на глубине или идешь на электромоторе в поисках цели. Так что не до еды, сам понимаешь. В девять утра завтрак, в пять вечера полдник, считай, перекус, и нормальный обед — только в 23 часа. Как раз по темноте лодка идет по поверхности на дизелях, аккумуляторы электродвигателей заряжаются, от электричества запитан и камбуз. Вот и готовили, пока лодка проветривалась морским воздухом и заодно заряжалась…