— Отвратительная погода, — смог разобрать Фролов. — Много хуже, чем в Данциге. Но что поделать, эти земли нужны великому рейху.

— Разрешите еще вопрос, господин обер-лейтенант? — часовой оказался болтливым, но офицеру с бессонницей, судя по всему, тоже требовалось почесать языком.

— Валяй, Отто.

— Правда, что Петербург будут сносить после того, как все русские с евреями там передохнут?

Фролов почувствовал, как сжимаются кулаки и скрипят зубы.

— Там же готовые порты, здания, дороги, — добавил часовой. — Почему не оставить? Разве это не послужит великому рейху?

— Наше дело — война, — заметил офицер. — А что делать с новыми территориями, будут решать в Берлине…

Немцы вели себя расслабленно, походя рассуждая о судьбе города, и Фролов понял: пора! Прямо сейчас, пока есть момент. По короткому сигналу бойцы вышли из тени, застав гитлеровцев врасплох. Короткая схватка — и вот на мокрой траве лежат два еще теплых тела, а во рту извивающегося и до смерти перепуганного обер-лейтенанта торчит грязный кляп.

— Ммм! — мычал он, бешено вращая глазами, которые тут же закатились, когда на голову немца обрушился тяжелый кулак Васьки Трапезова.

— Слишком громкий, — проговорил он, укладывая обмякшее тело в траву и ловко связывая фрицу за спиной руки. — Разбудит еще кого, тревогу подымет.

— Пушки, — напомнил Фролов, с ненавистью глядя на сиротливо стоящие на позиции орудия. Беспомощные и беззащитные. Уже скоро они надолго будут выведены из строя.

Пользуясь отступающей темнотой, группа Буряка установила адские машинки на путях, ведущих от тупика в Заводах до стрелки к линии Стрельна — Петергоф. Разместили на расстоянии друг от друга, размотали «удочки» и залегли. Ждать пришлось долго. Немели конечности, тела замерзали в жидкой грязи: дождливые дни в мае под Ленинградом — совсем не то, что такие же где-нибудь в Сочи. Время от времени прохаживались патрули, тогда приходилось вжиматься в землю так, будто водолазы стремились зарыться в нее.

А потом по рельсам в сторону стрелки пополз дизель. Шел медленно, не торопясь, словно оттягивая тот момент людоедского удовольствия, когда артиллерийские расчеты начнут методично обстреливать Ленинград и Кронштадт. Мерно перестукивали колеса на стыках, стволы орудий грозно смотрели в небо, обслуга весело переговаривалась.

Игнат размял затекшие пальцы, покрепче ухватился за «удочку». Теперь дождаться, пока состав поравняется с ними, и дернуть — по очереди, с временным интервалом. Чтобы надежнее, чтобы наверняка, чтобы рванул хотя бы один фрицевский боекомплект.

В уши ввинтился посторонний звук. Пока на краю слышимости, но он все уверенней пробивался через перестук колес и похохатывание расслабленных немцев. Игнат повернул голову в ту сторону, откуда доносился шум. Проклятье!

— Твою ж мать! — выругался командир отделения.

Похоже, вторая группа знатно пошумела, пока они здесь ждали свою добычу. К путям несся мотоцикл с коляской, за ним брызгал во все стороны грязью крытый грузовик. Мотоцикл лихо притормозил, один из трех разместившихся на нем немцев соскочил еще на ходу, чуть не рухнул в грязь, вызвав смех у артиллеристов. Выпрямился, выругался и выдал на своем лающем языке длинную эмоциональную тираду, в которой Игнат сумел разобрать слова «диверсанты», «тревога» и «прочесать».

Из грузовика, со скрипом колодок остановившегося чуть поодаль, принялись бодро спрыгивать солдаты. Крики унтер-офицеров вспарывали рассветную тишь, залаяли собаки. Плохо… Очень плохо! Немецкие овчарки хорошо брали след и были натасканы на людей. А тут еще состав принялся замедляться. Проехал первый заряд, второй…

С такого расстояния не было видно лиц фашистов, но уже не звучало ни смеха, ни расслабленной болтовни. Раздавались резкие окрики, лающие команды, сухие щелчки затворов.

Игнат дернул «удочку». Натянутая бечевка сорвала чеку, сработал взрыватель, грохотом ударило по ушам. Громыхнуло еще и еще, приземистый уродливый дизель начал заваливаться набок, вспыхнуло пламя. Одну из платформ сорвало с путей, повело с насыпи, тяжеленное орудие опрокинулось, кто-то сдавленно заорал.

Немцы посыпались как горох, кто-то упал и уже не вставал, другие в панике метались из стороны в сторону, а унтеры, срывая голос, пытались навести в рядах фрицев порядок. Еще одна платформа поползла вниз, увлекая за собой другую, и тут сдетонировал боекомплект одной из пушек.

Грохнуло так, что Игнат мгновенно оглох на одно ухо, а во втором начало звенеть при малейшем движении. Видя, как вспухает на месте железнодорожной артбатареи огромный масляно-черный шар с проблесками пламени, командир группы принял решение. Пора!

— Отходим!

Их все-таки вскоре заметили. Оставив позади творящийся на железке ад и перебив нескольких гитлеровцев, сбитых с толку происходящим, Игнат со своими бойцами наткнулся на мчащуюся подмогу. Еще один грузовик, второй. Они ударили по колесам, первую машину даже развернуло, но инициатива уже почти перешла к гитлеровцам.

— Хенде хох, рус швайне!

— Рус! Сдавайса!

— Ханс, фойер!

— Фойер фрай!

Советских подводных пехотинцев, пытающихся прорваться к спасительному берегу, намеревались взять в плотное кольцо, но суматоха делала свое дело, и действия немцев пока выглядели довольно бестолково.

Бах!

Осколки гранаты, которую удачно бросил Серёга Осипов, посекли сразу двоих гитлеровцев. Один молча рухнул, словно подкошенный, второй завалился на колени и истошно орал, пока Коля Кадурин не срезал его очередью из подобранного «Шмайссера».

Но силы были неравными, и долго им так не протянуть. Игнат подумал о второй группе, о Пашке Фролове, об охотнике Ваське Трапезове, который долго рассказывал всем, что может бесшумно подкрасться так, что никто не заметит… И ведь мог, не раз это показывал на острове Декабристов!

— Серёга, Лёва, Колька! — он окликнул своих бойцов. — Я возьму фрицев на себя, уходите!

— Игнат, мы с тобой! — процедил Кадурин, который залег рядом.

— Это приказ! — зарычал Буряк. — Хотя бы кто-то должен уйти!

— Ты как себе это представляешь, братишка? — Кадурин сменил тон. — Вон их сколько, а ты один. Нет уж, прорываться или погибать — только вместе.

По дороге, меся грязь, неслись мотоциклисты, стволы тяжелых пулеметов тряслись, когда машины подпрыгивали на кочках, но скоро они остановятся, наведутся, и тогда балтийцам даже головы будет не поднять.

Игнат бросил взгляд в сторону полыхающего локомотива и покореженных пушек. Еще не все снаряды взорвались, что-то еще громыхнуло, взметая ввысь комья горелой земли, бесформенные куски и, как показалось бойцу, изломанные тела фрицев.

— Обломками немецкой дальнобойной батареи удовлетворен, — процедил он сквозь зубы. А потом поднялся во весь рост и ринулся в последнюю в своей жизни атаку. — За Родину! Ура-а!

— Ур-р-ра-а! — практически сразу же следом поднялись остальные бойцы.

Лёва Боровиков, Серёга Осипов, Колька Кадурин. Он оглянулся, хотел крикнуть им что-то предсмертно-веселое, ободряющее, дерзкое… И успел увидеть, как они бегут мимо него, стиснув зубы, на орду гитлеровцев. Сам Игнат, будто напоровшись на что-то невидимое, потерял вдруг возможность управлять своим телом. Он медленно заваливался набок, глядя, как дрогнули под бешеным натиском фрицы, которых было намного больше. Как Лёва с Серёгой и Колькой влетели в толпу, рассекая их словно клином. Потом он видел, как они падали, а сам, попытавшись еще раз дернуться, вдруг осознал, что плывет. Плывет по воде, отталкиваясь упругими ластами. Вокруг только вода, серая, как нависшее над ним небо.

— Ребята… — выдохнул он. — Будем жить…

Серая пелена накрыла его с головой.

Сдвоенный взрыв со стороны Петергофа был хорошо слышен на Кронштадтском рейде, где наши «Малютки» стояли в ожидании сигнала от «дьяволов». Группа Фролова, которую высаживал Маринеско, с заданием справилась, теперь им оставалось только переждать поднятую ими в рядах гитлеровцев суматоху и, передав зашифрованную радиограмму со спрятанной на берегу станции, двигаться под покровом ночи на резиновой лодке к условленному району.