— Город окружен, — как будто бы невпопад ответил Веремеенко. — А мы ничего сделать не можем.

— А ну, отставить! — я лишь немного повысил голос, однако на командира БЧ-1 это произвело нужное впечатление.

— Виноват, товарищ командир! — лейтенант вытянулся в струнку, одновременно внимательно вглядываясь в меня. Как будто бы что-то его смущало, только он сам еще не понял, что именно.

Неужели я настолько отличаюсь от реального Беззубикова? Или просто веду себя, по мнению штурмана, как-то странно?

— А теперь слушай меня, лейтенант Веремеенко, — я сощурился, пытаясь закрыться от бьющего в глаза соленого ветра. — Мы и впрямь могли не вернуться. Нарваться на мину, поймать торпеду от того немца. Но мы выжили! И стали сильнее, черт возьми, умнее! И нам нужно думать сейчас не о том, чего мы не можем! А о том, что мы можем и что должны!

— Так точно, — все еще задумчиво кивнул Вася.

— Мы вернулись, — продолжил я. — Значит, судьбе нужно было, чтобы так случилось. Родине было нужно. А значит, нужно не ныть, а ковать победу…

— Я не ною! — неожиданно вскинулся Веремеенко. И тут же чуть осадил назад. — Виноват, товарищ командир. Просто… Разрешите не по уставу?

— Разрешаю.

— Так вот, Иван… Иванович, — Вася запнулся, хотя по возрасту мы вроде бы отличались не сильно. — Повторюсь, я не ною. У меня зубы скрипят, кулаки чешутся от того, что немец творит! Я в бой хочу! Все это время, пока мы ходим! А скоро зима, походов не будет. Запишусь в сухопутное соединение!

— Погибнешь, — заметил я.

— С честью! — возразил Веремеенко.

— Погибнуть с честью всегда успеешь, — я покачал головой. — Но для начала поживи с пользой. Ты мне нужен на лодке, лейтенант. Мне и ребятам. Не торопись на берег. Мы еще здесь, — я обвел рукой плещущиеся вокруг волны, — не все сделали. Давай так. Если не будет толку от наших походов, если опять вернемся ни с чем…

Я, кажется, понял, почему Веремеенко так понесло. Война уже почти как полгода идет, а мы до этого злополучного похода вместе с конвоем ничего особенного не сделали.

— Вместе с тобой на берег спишусь, — по спине пробежал холодок, но я мысленно встряхнулся. Потому как знаю, что делаю, и уверен в себе на все сто. — А пока… Поможешь мне потопить того недобитогонемца?

Я протянул ладонь, Василий помедлил и ответил крепким рукопожатием.

В это время на горизонте показался один из ближайших кронштадтских фортов — Александровская батарея, она же форт Риф. Эскорт взял правее, огибая остров Котлин с юга, мы неотступно следовали за ним. В мемуарах подводников я читал, что возвращение на базу почти всегда расслабляет, а потому внимание моряков притупляется. Кажется, что все уже позади, ты почти дома, осталось всего чуть-чуть… Однако, во-первых, никто по-прежнему не отменял мины, которые еще время от времени подкидывала вражеская авиация, а во-вторых, те же самые самолеты могли отработать конкретно по нам. Ленинград ведь в блокаде, фрицы хозяйничают в окрестностях и совершают налеты на советские войска с советской же территории.

— Учебно-боевая тревога! — объявил я, помня, что опыта краснофлотцам, да и мне самому, не хватает.

Расслабляться нельзя, а как соберешь в кучу людей, которые в мыслях уже дома? Только полевыми, точнее морскими, учениями.

— Эскорт атакован группой вражеских катеров! — я на ходу сочинял легенду, используя известные мне из истории ситуации. — Действуют при поддержке авиации, два «Юнкерса» с глубинными бомбами! Сброс прямо по курсу, малый ход! Маневр уклонения! Зенитное орудие, к бою! Сопроводительный огонь по цели!..

Надо признать, ребята мои отработали хорошо. Не отлично, а именно что хорошо. Вовремя реагировали на изменение хода, маневры, Сёма живо наводил 45-миллиметровку на условные цели. Совсем не гарантия того, что мы точно так же отреагируем в реальном бою, однако не ошибается, как известно, лишь тот, кто совсем ничего не делает.

В воздухе вдруг стал нарастать шум винтов, я напрягся было, но вовремя осознал, что береговые зенитные батареи молчат. Не реагируют и морские охотники-катера, а значит, летят свои. На небе постепенно вырастали две темные точки, вскоре они обрели непривычные для человека из будущего силуэты «летающих лодок», и я опознал по памяти самолеты МБР-2. До этого видел только в кино, да еще на открытках у деда, у него целый набор был в честь юбилея советских ВВС. Друг ему подарил, фронтовой летчик.

— Горит, — голос Веремеенко прозвучал глухо, словно из бочки, хотя он вместе со мной по-прежнему стоял на ходовом мостике.

Проводив взглядом кажущиеся неказистыми МБРы, действительно похожие на крылатые катера, я повернулся к лейтенанту. Он указывал на горизонт, но я и сам уже разглядел дым со стороны Ленинграда. В одном месте, другом, третьем. Сам город был далеко, здесь еще в проекте не было никакой КАД через Котлин, но виды все равно узнаваемы. И от того, что я сейчас видел хорошо знакомый мне город в дыму, вдруг сильно сдавило сердце.

— Отстоим, — процедил я сквозь зубы.

— И отомстим, — в тон мне добавил Василий.

— Повернем назад гадину, отбросим туда, откуда приперлась…

Зимняя стоянка «Малюток» располагалась напротив Пушкинского дома, то есть Института русской литературы Академии наук СССР. В моей прошлой жизни это набережная Макарова, рядом с Биржевым мостом на Малой Неве. А сейчас это мост Строителей, соединяющий стрелку Васильевского острова с Петроградской стороной.

Признаться, идти на подводной лодке в городской черте — тот еще экстрим, особенно под мостами невских рукавов, когда нужно было притапливать судно, сокращая при этом высоту ходового мостика. Однако я быстро привык, пользуясь памятью Беззубикова, которая подсказала, как правильно выбирать фарватер. Ничего, по сути своей, сложного, ведь моя М-98 не просто так зовется «Малюткой», как и другие такие же лодки — малые размеры, малая осадка. Экипаж мой уже ходил так до попадания моей бренной души в тело капитан-лейтенанта, поэтому движение было хорошо отработано. И все же, когда мы прошли Тучков мост на Малой Неве в позиционном положении, я искренне выдохнул. Как бы ни выручала меня память Беззубикова, самому мне еще нужно было перебороть напряжение.

Вблизи город выглядел еще более мрачно. Прохожих почти нет, не до прогулок. Военные патрули, редкие грузовики, заклеенные крест-накрест оконные стекла. Некоторые здания пострадали от непрерывных бомбежек, которым фашисты подвергали Ленинград ежедневно по нескольку раз.

— Ну, вот и наш дом, товарищ командир! — улыбнулся Веремеенко, кивнув на старенький однопалубный пароходик, пришвартованный у Пушкинского дома.

— Плавбаза «Аэгна», — проговорил я, выискав в памяти предшественника соответствующую информацию.

Пароходик, который переоборудовали в базу моряков-подводников, был построен еще до революции и обслуживал рейсы на Моонзундские острова. Возил грузы и пассажиров, сперва как отечественное судно, еще имперское, потом не очень долго — как эстонское. А как началась война, его реквизировали для нужд Балтийского флота.

— Она, родимая, — согласился Веремеенко.

Швартовка прошла как в тумане — видимо, сказался шок последних суток. Причем в моем случае все усугублялось переносом сознания из прошлой жизни в новую, но в какой-то момент я поймал себя на мысли, что уже не воспринимаю свое новое настоящее как нечто фантастическое. Да, война, да, базирование в блокадном Ленинграде, в одном только воздухе которого висит такое напряжение, что вот-вот где-то что-то лопнет.

Отпустило только когда мы сошли на берег. И тогда я почувствовал невероятную усталость, накопившуюся за время на Балтике.

— Ваня? Беззубиков? — окликнул меня молодой парень во флотском бушлате, когда я построил экипаж и собирался доложиться командованию. — Веремеенко? Живы, братцы!

Он подошел к нам, похлопал каждого по плечам. А Васю так и вовсе крепко обнял.

— Юрка, ты письмо передал? — спросил парня мой штурман, и я понял, кто перед нами.