— За двадцать лет мне показалось, что чувства стали привычкой. Я подумал, что просто привык любить твою мать, но от правды уже ничего не осталось. Мы просто близкие и родные люди, которые живут рядом, а страсти и огня — нет.

— И?

Слабо улыбаюсь.

— Мне показалось. Потому что любить твою мать — это действительно стало моим рефлексом. Но не в плохом смысле.

— А как может быть в хорошем?

— Как дышать, например. Любить ее — это как дышать. Так же просто, как само собой разумеющееся. Я просто… потерял ценность.

— Чему?

— Тому, что «быть рядом» — это не данность, а привилегия. Я забыл, что это привилегия, Ваня.

— Я тебе не верю, — совсем по-детски шепчет сын, а я хмыкаю и тяну его к себе за шею.

Обнимаю. Он позволяет — и это заставляет меня прикрыть глаза от новой, накатившей судороги моего сердца.

Произношу хрипло, ощущаю его горячее дыхание мне в грудь.

— Если нет любви, то все просто. Все стирается и забывается, сын. Ты не думаешь о своей второй половине, а просто делаешь, потому что этого хочешь. Я не смог, потому что люблю.

— А она смогла, потому что нет… — хрипло шепчет он.

Я с горечью киваю.

— Потому что нет. Но это не беда, Вань.

— Да ну?

— Разбитое сердце в первый раз ощущается остро. Я помню. Мне тоже когда-то разбивала сердце похожая на твою Катю девушка.

— Но это не мама?

— Твоя мама тоже разбивала мое сердце.

— Да ты что? — ядовито хмыкает он, а я усмехаюсь.

— Да. Когда подала на развод. Твоя мама разбила мое сердце, когда подала на развод, и это, поверь, ощущается гораздо тяжелее, чем то, что когда-то сделала моя версия Кати.

— Почему?

— Потому что когда от тебя уходит твой воздух, ты как рыба, выброшенная на берег. Все заканчивается на этом аккорде.

— У тебя все закончилось?

— Без нее я не знаю, как мне жить дальше, сынок. Но я не собираюсь это выяснять. Я не отдам ее и никуда не отпущу. Обещаю, что все сделаю, чтобы исправить то, что натворил.

— Хах… ну попытайся. Хорошо, что теперь решаешь не ты, а? Поделом. Будешь знать.

Ваня медленно скатывается мне на колени, бросив последнюю реплику так, что ее было почти неслышно и мало что понятно. Но, опять же, я понял каждое слово и усмехнулся, проведя ладонью по его спине.

В окно бьет слабый лунный свет, вокруг меня царит хаус запущения и какая-то молчаливая, спокойная заброшенность. Прямо как я. Этот домик, после уведомления с госуслуг － это я. Хотя нет. Этот домик стал моим олицетворением раньше. Когда я потерялся по жизни и забыл, что значит, потерять любимую женщину навсегда. По-настоящему любимую. Не ту, которой ты загораешься на миг, а потом тухнешь быстрее кометы на небосклоне, а ту, в которой заложена вся твоя жизнь...

Может быть, это действительно хорошо. Что теперь решаю не я. Может быть, так будет только лучше и, сам того не ведая, Ваня вложил мне в руки ключ к дороге обратно?..

Даша

— …хочешь верь, хочешь нет, но я никогда не думала, что буду забирать своего ребенка из леса в состоянии полного невменоза. Я — плохая мать?

Свет горящих фар освещает трассу и лес вокруг нас. Мы едем обратно домой — втроем. Ваня вырубился еще в домике, поэтому обратно его тащил Андрей и Слава. Молча мы сели в машину, так же молча уехали. Никаких больше стычек не было: кажется, эта ночь высосала энергию из всех ее участников. Даже машина едет медленно. Словно на остатках жизненных сил.

— Что за дурацкие мысли? — тихо спрашивает Слава, бросив на меня взгляд.

Я не отвечаю, потирая замерзшие ладони между собой.

— Мне кажется, что хороший родитель должен быть готов ко всему.

— Ко всему быть готовым невозможно. Уверен, ты это и сама прекрасно понимаешь. Выруби критику на острие, Даш.

Он, наверное, прав. Идеала не существует. Это во мне говорит «хорошая девочка», ведь как у каждой «хорошей девочки» я — гордый обладатель синдрома отличницы. Сейчас он особенно сильно обострился, так как все в моей жизни явно не тянет на пять баллов: почти разрушенный брак, пьяный сын, я… потерявшаяся и напуганная. Одинокая.

— Ты — отличная мать, — произносит тихо Слава, — Я бы не хотел, чтобы у моего сына была другая.

Слабая улыбка трогает губы. Киваю и опускаю глаза на свои пальцы, и сразу бросается, что на безымянном больше нет обручального кольца.

— Спасибо, — шепчу в ответ.

Мы вновь замолкаем, но воздух тяжелеет от вопросов и ответов, которые не звучат. Не могут просто, ровно как и разговор, который тоже все никак не состоится. От этого тяжело. Мне кажется, еще тяжелее, чем если бы все точки были бы расставлены сразу.

— Даш? — через несколько минут зовет меня Слава.

Я поднимаю глаза и… хах. Столько лет прожить вместе и не знать? Было бы глупо. Ему тоже тяжело. Это подвешенное состояние убивает нас двоих.

— Ты слышала?..

Не нужно уточнять, о чем именно он говорит. Конечно же, я все слышала. Весь его разговор с сыном от начала до конца — мое достояние. Но что с этим делать? Я тоже без понятия. Легче мне не стало.

— Почему не сказал сразу?

Слава жмет плечами, а потом чуть открывает окно и достает сигарету из-за уха. Я улыбаюсь. Он ее так прятал слишком давно… когда мы еще были одним целым.

Росчерк зажигалки разрывает тишину. Вздох. Дым. Меня откидывает в прошлое, из-за чего становится горче. Нет, мне не легче — хуже.

— А что это поменяет? Отсутствие секса меня не оправдывает. Измена все равно случилась.

Больно. Но… вместе с тем тепло оттого, что он не пытается отрицать или прятаться за красивые формулировки. В этом весь Слава, конечно… он никогда не был хитрым ужом, и никогда, наверное, им не будет.

— Спасибо, что не пытаешься убедить меня в обратном.

— Я бы хотел, но боюсь, не смогу. У меня к тебе есть и всегда будет огромное уважение за все, что ты для меня сделала.

— Это… наверное, хорошо.

Потому что я не знаю, хорошо ли на самом деле. Уважение — это не страсть и не любовь. Это не эмоции. Это… больше похоже на дружбу, в которую, наверное, есть вариант соскочить, когда ты с человеком так долго вместе. Невозможно любить горячо и страстно всю жизнь, да?..

— Она хотела использовать меня, чтобы слиться от бати.

— Что? — перевожу на него взгляд.

Слава не отвечает. Он держит руль одной рукой, второй сигарету, а смотрит исключительно на дорогу. Но дело не в безопасности, я знаю. По играющим желвакам ясно. Славе неприятно говорить на эту тему.

— Ты расстроился? — слетает с языка.

Муж морщится.

— Только из-за того, что не был готов и повелся. Это того не стоило, очевидно.

— Слав…

— Ей нужен был кто-то, за кого можно было зацепиться, чтобы слинять от тирана-отца. Я говорил тебе, что мужик он тяжелый и очень принципиальный, притом действует исключительно на своих принципах. Она подсела ко мне в ресторане в надежде, что ему передадут, когда мы будем уходить вместе, но когда я свалил, пришлось…

— Я не хочу знать эти подробности, — перебиваю его быстро.

Слава бросает на меня короткий взгляд, потом кивает и снова его отводит.

— Прости. Суть в том, что ее отец не оценил бы женатого мужика рядом с дочерью, а она бы могла взбунтоваться на законных основаниях и свалить. При поддержке матери и мне под крыло — в идеале. Чтобы не так страшно было в новом городе обустроиться, и чтобы сразу с работой все получилось. Короче, хитровыебанный план.

— Очень.

Кисло хмыкнув, он скидывает пепел и вздыхает.

— Я не знаю, как подобрать слова, чтобы извиниться перед тобой за то, что я сделал.

— И не надо.

— Надо, Даш, — на этот раз он бросает несколько долгих взглядов в мой профиль, и уже я на них не отвечаю.

Голос мужа падает до шепота.

— Могу понять, что это… оставило шрам на твоем сердце. Я даже понимаю, что простить сразу у тебя не получится…

— Слава, остановись.