— Все! Погнал!

Ваня хлопает дверью и несется в сторону Владимира. Я смотрю ему в спину, улыбаюсь, подперев голову рукой.

Вырос… как же ты вырос…

Я буду очень скучать. Жаль, что ты все-таки так быстро вырос, потому что я буду скучать сильнее без твоих объятий…

Вдруг сын оборачивается и смотрит мне в глаза, а потом поднимает руки и показывает сердечко, сложенное из пальцев. Внутри моментально переворачивается фура, которая словно везла целое солнце — мне становится тепло, а к глазам подступают слезы. Мы с Ваней придумали этот жест еще в садике, и это ведь безумно мило, что он помнит…

Некоторые воспоминания невозможно забыть или выбросить. Они становятся частью тебя, а возможно, даже в чем-то определяют. Мне бы хотелось верить, что моя любовь и наша связь именно из последних — это ведь так важно… иметь неразрывную связь с твоим ребенком, которую ты чувствуешь каждую секунду… а главное: видишь ей такие реальные подтверждения в виде, пусть и глупого, но личного, интимного, только вашего жеста.

Обыкновенное сердечко, сложенное из пальцев, порой может стоить всего мира. Вот так просто — и большего не нужно… — мне становится легче дышать. Я жду, пока парни не погрузятся в автобус, а потом выезжаю с парковки и мчу домой. В голове у меня уже готова отговорка для начальства, да и настроение на подъеме.

Пальцы только нервно подрагивают, словно во мне слишком много андреналина... но откуда ему взяться? Да?

Даша

Заехав во двор, я резко торможу, так и не добравшись до своего места. Так случился первый, настоящий звоночек, и он наконец-то дал ответ на вопрос, мучивший меня уже несколько дней: откуда взялась эта гребаная тревога, которую никак не удается успокоить?

Я грешила на все и сразу. Работа, сын, что-то произошло у Славы в делах, или что-то должно вот-вот произойти. Может быть, даже что-то глобальное вроде какой-нибудь катастрофы, которая впоследствии разрушит логистику и пошатнет мировую экономику — не знаю! Мне казалось, что беда придет откуда угодно, но именно в этот миг что-то внутри меня очень громко щелкнуло.

Знала ли я?..потом у меня будет много времени задать этот вопрос, и, наверно, потом я приду к тому, что на подсознании я все прекрасно осознавала, но сейчас…

От всей тяжести мыслей, откуда-то из глубины сердца, которые мне даже не хочется расшифровывать, я отмахиваюсь. Пару раз моргаю и снова отмахиваюсь от мысли, что мне сейчас больше всего хочется развидеть то, что развидеть невозможно. Я даже готова соврать себе! Хотя и понимаю, врать бесполезно.

В нашем доме закрытый двор. У каждого владельца квартиры, выказавшего такое желание, есть свое парковочное место. У нас с мужем их два, и одно из них сейчас занято машиной. Безумно похожей на его черное BMW тачкой, нагло занявшее место, что ему не принадлежит.

Я даже исхитряюсь и «забываю» цифры в номере, ведь смотрю на них и ни в какую не могу узнать.

Ложь себе — забавная вещь, если честно. Она настолько же соблазнительна, как вода в питерскую, изнуряющую жару. И от нее настолько же сложно отказаться, как от какого-нибудь препарата.

В этот момент я готова признать, что мне нравится врать себе. Нравится смотреть на машину хмуро, нравится шипеть себе под нос, мол, какой-то наглый гад занял наше место! Нужно идти разбираться! Мне нравится даже оборачиваться на эту гребаную BMW, не узнавать (узнавая) номера и проклинать ее взглядом.

Но руки все равно дрожат. И я все равно нервно постукиваю ногой, глядя на красные цифры над дверьми лифта, которые внезапно ползут слишком медленно.

А перед дверью замираю. У меня сердце стучит где-то в висках, все нутро сворачивается в жгут, легкие обвивает колючая проволока. В горле стоит сухая, огромная таблетка — я пытаюсь проглотить ее, но ничего не получается. Становится лишь хуже.

Не знаю, решилась бы я открыть свою собственную квартиру, если бы не открылась соседняя дверь. Мне гораздо больше не хочется предстать перед кем-то в таком уязвимом положении, поэтому делаю то же самое и юркаю раньше, чем наш сосед выходит в коридор — пока он борется с миллионом пакетов, у меня это получается очень даже удачно.

В квартире стоит оглушающая тишина. Или это меня оглушило?..

Не могу оторвать взгляда от белой рубашки посреди коридора. Она валяется смятой грудой, тяжелой, как если бы на меня вдруг рухнул рояль. Или вся планета сразу…

В воздухе стоит удушающий, резкий, отвратительный запах какого-то цветка. Мозг соображает туго, его словно контузило, поэтому проходит, наверно, минуты две, прежде чем мне удается соотнести, так сказать, «картинку» с «результатом». Это жасмин. Я его ненавижу. У меня от этого запаха кружится и болит голова…

Однако сейчас болит сердце и душа. Я же не дура… я же понимаю: это запах женских духов. Очевидно, не моих.

Тихий стук раздается с кухни. Я резко перевожу взгляд и сразу же вижу Славу. Он сидит за столом, боком ко мне. По пояс голый. Взгляда не поворачивается, смотрит упрямо перед собой. Рядом стоит бутылка с коньяком и одна стопка. Белый дым от сигареты медленно ползет к потолку.

Тик-так-тик-так.

Я роняю сумку на пол. Он прикрывает глаза. Наверно, жалкое зрелище, но даже когда где-то в глубине своего сознания я уже сложила все пазлы, я упрямо не верю. Не верю, что такое в принципе возможно…

На негнущихся ногах делаю шаг к нему навстречу. Слава подцепляет бутылку и наливает стопку. Раздается еще один тихий стук: бутылка опускается на стол, а я вдыхаю побольше кислорода и шепчу:

— Я проводила Ваню на автобус.

Слава усмехается и кивает.

— Уже понял.

Снова повисает тишина. Мне на миг кажется, что она хочет выдавить меня из этой реальности куда-то туда, где мне быть совсем не хочется… и снова жалкое зрелище. Я пару раз моргаю, чтобы расслабить глазные мышцы, чтобы их не жгло так сильно, а потом натягиваю на губы улыбку. Думаю, она похожа сейчас на панический оскал — пусть я себя не вижу, но изнутри меня всю трясет, так что вполне очевидно: так все и есть.

Я шагаю к Славе, попутно спрашиваю, словно ничего не происходит. Словно я не чувствую чужой запах в своей квартире и не вижу… что он тоже вдруг стал таким чужим и далеким…

— Почему ты вернулся так рано? Я хотела сделать тебе сюрприз и приехать…

Останавливаюсь рядом, но не дохожу несколько шагов. Меня словно ударяет ногой в грудь — на его шее красуется огромный, багровый засос, а на плечах виднеется пара чужих царапин.

Слава криво усмехается, берет стопку и кивает:

— Слышала о выражении, что ложка хороша к обеду? — хлоп!

Он выпивает все, ставит стопку, толкает ее пальцем и наконец-то плавно переводит почерневшие глаза на меня. В них — дыра. Черная дыра, в которую я проваливаюсь…

— Я просил тебя приехать, Даша.

Все слова растворяются. Я бы хотела отвернуться, но не могу. Слава давит меня взглядом, полном густой ненависти, и я проваливаюсь глубже. Чтобы это действительно не произошло, хватаюсь ледяными пальцами за край кухонного гарнитура. А Слава тихо произносит:

— Я тебе изменил.

Он не оставляет мне ничего. Жестоко отбирает все возможные пути отхода, весь песок, в которой мне бы так хотелось спрятать свою глупую голову — все на свете. Ничего не оставляя, не давая времени на осознания… ничего. Лишь пропасть, в которую сталкивает тем самым ударом в грудь. С ноги.

А я цепляюсь за воздух, мотаю головой и хриплю:

— Это… неправда. Неправда...ты не...ты не мог!..

Сколько же отчаяния и мольбы в моем голосе...а в ответ лишь холод и жестокость:

— Правда, Даша. Я был с другой.

Время одновременно ускоряется и остается стоять. Воздуха не чувствую, хотя жадно хватаю его ртом. В этот момент меня разбивает на миллион частей, выносит из собственного тела, подвешивает за тушу на ржавые крюки.

Слезы срываются из глаз, и как бы жалко это ни звучало, я даже не думаю о том, что их нужно остановить. У меня нет мыслей о своей гордости. Ничего нет.