— Ален…

— Так! — Алена сердито стучит по двери черного внедорожника, — Ты что мне в баре говорила?!

— Да это тут при чем вообще?!

— Ты! Говорила! Что! Сильная! — игнорирует мой вопрос, чеканя каждое слово, — И что ты не позволишь какому-то там члену себя переломить пополам! Вот и топай! Докажи! Я буду внизу, ждать твоего звонка.

— Но…

— Иди!

— О боже! Ты невыносима! Если этот козел тебя порежет по частям, я тебя воскрешу и снова убью! — рычу, рывком отхожу от машины, а потом почти бегом забегаю за нее и фоткаю номер.

Алена хохочет так громко, что, кажется, сейчас точно перебудит весь дом — у меня горят щеки, когда я думаю о том, как буду смотреть завтра в глаза своим соседям. Поэтому ускоряюсь, но стоит домофону начать пищать, как в спину летит мягкое. Почти нежное:

— Это всего лишь стены, малыш, — я оборачиваюсь.

Музыка стихла. Алена все еще высовывается из машины, но взгляд ее мягкий и добрый. От него исходит колоссальная поддержка:

— Помни об этом, хорошо? Это всего лишь стены, и они тебя не сожрут. Ничто и никто не сможет. Жду звонка.

Помахав рукой со смартфоном, Алена плюхается на сидение машины, а я вздыхаю и поворачиваюсь в сторону лифтов. Но на губах у меня горит улыбка — никто и ничто не сможет.

Ясно?

Никто и ничто.

Даша

— …Когда ты не сумел меня понять, я думала — замрут все звуки во Вселенной… Но шли мои часы торжественно, печально…

Я тихо мурчу себе под нос, и со стороны, скорее всего, выгляжу достаточно просто: женщина, выпившая в гостях или ресторане достаточно много, чтобы позволить себе петь под нос в общественном месте. Но!

Это далеко не так…

Данному определению характерна расслабленность души и тела, а мое все стянуто тугой, жгучей лентой.

Я не могу дышать — не получается. Плечи напряжены до боли под кожей, душа еще в большем спазме. Уставившись на небольшое окошко с бегущими, красными цифрами, я только делаю вид, что у меня все хорошо. Но улыбка на губах — фальшива и натянута, а пальцы цепляются за ключи, оставляя на коже мелкие вмятинки.

Мне страшно.

Стоило зайти в замкнутое пространство, как стены начали давить, и дело тут не в клаустрофобии. У меня ее никогда не было и не будет: просто мне страшно, потому что хороший вечер растворился быстрее, чем я зашла в свой подъезд, и снова осталось лишь одно отчаянное осознание — одинока.

Сейчас я зайду в квартиру, откуда мне не хотелось раньше бежать, и стены снова начнут давить, напоминая одним фактом своего существования, что я теперь… одинока.

Прикрываю глаза.

С губ срывается хриплый смешок, а в носу начинает колоть и резать. Предвестники слез — это всегда острые лезвия.

— …Жизнь невозможно повернуть назад, и время ни на миг не остановишь. Пусть неоглядна ночь и одинок мой дом…

Продолжаю петь, как мантру читаю — лишь бы не струсить и не повернуть назад. Я то могу. Я ведь не жизнь, а всего лишь ее маленький гость.

Песню, смысл который раньше никогда не пыталась разгадать, прерывает тихий звоночек. Кабина плавно останавливается, створки раскрываются; передо мной бежевая стена моего этажа и гладкая, светло-коричневая плитка. Голос диктора называет мягким голосом номер этажа, намекая, что пассажиру пора бы выйти, а я стою. Уставилась на небольшой зазор между стеной и плиткой в углу и пошевелиться не могу — мне снова хочется сбежать. Еще сильнее, чем хотелось сбежать сегодня. Или тогда…

Лифт продолжает стоять, зависнув над пропастью. И я тоже. В голове вихрем пролетают мысли о том, как я зайду, а внутри никого не будет — и это разбивает мне сердце. Это пугает. Неотвратимостью какой-то, уродством конечной точки, куда я попаду так или иначе.

Створки, устав ждать, пока пассажир отыщет храбрости встретиться лицом к лицу с реальностью, все-таки начинают закрываться. Рука моя взметается к кнопкам раньше, чем я успеваю это осознать, но… я согласна с телом. Правда. Пальцы зажимают «отмену», створки дергаются и снова начинают расходиться. Я роняю еле слышное:

— Еще идут старинные часы…

И делаю шаг вперед, потому что не позволю себе бежать. Не хочу. Ненавижу, когда песок попадает в волосы, а если засунуть в него голову, то это неизбежно — нет.

Я не позволю. Я не трусиха! И не позволю…

Покрутив связку ключей, я поворачиваю голову в сторону серой двери с небольшим окошком посередине, а потом киваю.

Когда-то давно страх я вообще не знала в принципе. Я не испугалась поступать в мед и переехать в Петербург в одинокого. Не испугалась заселиться в общагу к незнакомым людям. Я не струсила на вскрытии, когда впервые увидела мертвое тело. Не испугалась когда-то назвать свое имя незнакомому парню, а потом не испугалась его алкогольной зависимости, которой, если и не было, но она точно начиналась. Я не испугалась родить ребенка в довольно-таки молодом возрасте, изменив всю свою жизнь! Не боялась всех проблем, которые шли за ручку с этим решением. Не боялась болезней, падений, неприятностей — я ничего не боялась! И если уж мне суждено к сорока годам остаться одинокой, то не испугаюсь и этого. Я встречу свой развод с гордо поднятой головой, а потом, сука, выстрою жизнь с нуля! Я это сделаю! Чего бы мне ни стоило, но пока… пока нужно сделать первый шаг. С него всегда все начинается — с первого шага к осознанию реальности, которая да, поначалу будет меня пугать и тяготить, но я привыкну. Я подстроюсь. Я выживу. Я всегда это делала…

Выпустив весь воздух из груди, я резво поворачиваюсь к двери, прижимаю таблетку сбоку и захожу в коридор. В нем тихо. Лишь лампа немного жужжит. Наверное, скоро ее придется менять.

Черт…

Прикрыв глаза, я издаю еще один горький смешок. Как это делать, я без понятия. Такими вещами всегда занимался Слава, но ничего.

— Ничего… — шепчу себе под нос, вставляя первый ключ в замочную скважину, — Я обязательно с этим разберусь. Все будет хорошо.

Мне нравится представлять себя сильной и смелой. Это помогает, когда очень страшно, потому что очень страшно мне было часто. И с медом, и с общежитием, и назвать свое имя мальчику, который мне очень, впервые понравился. Но мне нравится представлять себя смелой, способной преодолеть страхи — когда это действительно происходит, дышать становится легче. И я собой горжусь. Мне важно сейчас гордиться собой, чтобы не утонуть в пучине сожалений.

Дверь открывается тихо. Темная прихожая принимает свет, который ее буквально разрезает. В нос бьет знакомый аромат персиков и цветов — в моем воображении почему-то желтых. Похожих на маленькие комочки-вербочки. Не знаю почему так.

Я захожу, чуть пошатываюсь, но успеваю схватиться за дверной косяк и глупо хрюкаю от смеха. Алкоголь — это не выход и даже не панацея, но сейчас я рада, что не встречаю эту темноту в трезвом уме и памяти. Не хочу. Да и, может быть, не справилась бы. Нет, точно справилась бы! Просто не сейчас…

А я хочу сейчас!

Я себе должна сейчас!

Ведь убиваться по кому-то, кто тебя предал — жалкое зрелище… боюсь, я бы себя за это никогда не простила, а у меня уже и без того слишком много на шее висит тяжести.

Вздыхаю. Кидаю ключи на комод, закрываю дверь. Темнота и тишина поглощает мою хрупкую фигуру.

Я стараюсь не думать об этом. Решаю, что не стану заглядывать и в шкаф тоже, чтобы не плакать. Дозировать боль — как и дозировать лекарства… самый лучший и правильный выход. По-другому нельзя. Я-то знаю. Кто-то предпочитает сразу в пучину, все узнать и услышать, а я нет. Мне нужно дозировать, так для моего сердца будет правильнее.

Достаю телефон из сумочки. Экран оживает тут же, и тут же я хмурюсь. Куча пропущенных. Целых десять штук. Я замираю. Сердце в надежде ускоряет свой бег, начиная долбить где-то в шее — оно ведь еще не привыкло. Оно не понимает пока того, что разум уже распознал.

Руки начинает трясти. Я знаю имя, которое мечтаю увидеть в списке пропущенных, и ничего не могу с этим поделать. Правильно говорила Алена. Надеюсь, однажды это пройдет.