Сердце мое отчего-то сжимается.

— И что случилось дальше? — спрашиваю тихо.

Андрей дергает плечами и хмыкает.

— Он приехал в Москву и словил звезду. Имел право, конечно. В смысле… там у него все стало получаться только лучше. Появились очень большие деньги, появилась свобода… появились… другие девочки.

Он замолкает, словно признался в самом страшном грехе. Возможно, так и есть, потому что мне становится не по себе. Больно. В груди ударяет разряд тока, проходящий по внутренностям ударной волной очень неприятных ощущений. Колючих и холодных.

Становится сложнее дышать.

Я шепчу, поборов эти ощущения лишь наполовину.

— Зачем ты мне это рассказываешь?..

Чуть качнувшись, Андрей кивает вновь. Но на этот раз лишь для себя, словно пришел к какому-то консенсусу в своей голове, а потом поднимает глаза и смотрит точно на меня.

— Потому что мальчик до сих пор очень сильно любит ту девочку, но он не был готов увидеть… где он облажался и сколько боли причинил. А сейчас он готов.

— Я не понимаю.

— Мне помощь твоя нужна, Даш.

Хлопаю глаза и… собственно, все еще не понимаю.

— Моя жена… она действительно сваливает в Италию. Нет мужчины, нет замужества… точнее, нет второго, но первое? Ее ебучий начальник уже год к ней подбивает клинья.

— И ты… хочешь этому помешать?

— Я люблю ее, — хрипло сознается он словно в преступлении, — Я всегда ее любил, понимаешь?

— А что ты… от меня хочешь? Конкретно?

— Я хочу понять.

— Что понять?

— Ее. Чувства. У меня с этим… небольшие проблемы.

— Ты… не понимаешь чувства?

— Не вижу ситуации со всех сторон, только со своей. Не понимаю глубины своего провала. Мне помощь нужна, чтобы все осознать и разобраться… с какой стороны подступиться, потому что…

— Что?..

— Если она уедет, я ее потеряю навсегда. Она ни с кем не строила отношений, но...если уедет, построит. Знаю это. Жопой чувствую, сука! И тогда...я сдохну.

Сглатываю горечь и ком в горле. Я ни разу не видела мужчину в таком состоянии, если честно. Слава всегда был… не скуп на эмоции, но с тех пор, как его дело пошло вверх, он старается их серьезно контролировать, потому что говорит, что эмоции — это путь к провалу. Отчасти я с ним согласна. Но и нет. Потому что никто не учит разделять: свою холодность он тащил и в наш дом. Может быть, отчасти и из-за него мы… развалились на части?

Я ведь помню… помню как всегда встречала его с улыбкой, объятиями и поцелуями. Я встречала его так, ровно до того момента, пока однажды не обожглась о его ледяную стену: мне показалось, что он считает это неприемлемым. Или не хочет. Он меня оттолкнул. Без слов, без скандалов и оскорблений — одним взглядом. И я, как его отражение, тоже стала закрываться. Это длилось долго. Сначала бурные объятия и поцелуи сменились чуть спокойным тоном, который с каждым разом становился все тише и тише. В последнее время, когда Слава приходил домой, я просто выходила к нему и даже не подходила ближе. Улыбалась и кивала. Как гребаная соседка…

— Я хочу поговорить, — нарушает ход моих мыслей Андрей, — И я хочу… говорить с тобой, чтобы разобраться. Ты ведь женщина, понимаешь? И ты…

— В таком же положении, как девочка из сказки? — невесело усмехаюсь я, но он мотает головой.

— Нет. То есть… возможно, но я, вообще-то, не это имел в виду.

— А что тогда?

— Я с женщинами никогда не дружил и не дружу. Мы трахаемся.

Резко краснею. Пальцы цепляются друг за друга сильнее, вызывая в нем неподдельную улыбку. Андрей указывает в мою сторону подбородком.

— Вот об этом я и говорю. Ты меня не хочешь.

— Эм…

— И я тебя тоже.

Хмурюсь.

Мне не обидно… в целом. Напротив, легче стало, но! Задетое женское самолюбие любимым человеком реагирует сейчас на все нестабильно. Даже на то, что, казалось бы, действительно приносит облегчение.

Андрей это чувствует и усмехается, чуть мотнув головой.

— Не надо. Ты красивая девушка, Дашка. У тебя есть характер, а глаза...в них тонуть хочется! Клянусь! Но… я не волочусь за женщинами, которые любят кого-то другого. Неблагодарное дело. Быть таблеткой — так себе роль. Слишком рискованная даже для меня.

— Поэтому мне глазки не строил?

— А смысл? Ты вся в своем муже была и… прости, есть. Я же вижу.

Неприятно.

Правда, конечно, а все равно!

Я отвожу глаза на воду, Андрей вздыхает и тоже смотрит на нее, двигаясь к рулю всем корпусом и уложив на него подбородок.

— Знаю, что звучит максимально убого, но… мне нужна дружеская помощь. Ты — единственная женщина в моей жизни, которая может ее оказать.

— Не боишься, что ославлю тебя? Ты же явно не очень любишь говорить о своих чувствах.

— Тебе можно доверять.

Перевожу на него взгляд и тихо спрашиваю:

— Откуда ты знаешь?..

Андрей хмыкает и жмет плечами. Тоже поворачивает голову и грустно улыбается.

— Хочешь, скажу, что я понял за столько лет работы с детьми?

— Что?

— Что по ним всегда ясно, кто их родители. У вас отличный сын. Добрый. Не предатель. Такого парня мог воспитать только такой же человек. Вложить в него… все эти качества.

Мне приятно. Я невольно улыбаюсь, а Андрей поддерживает, а потом тихо спрашивает:

— Так что… поможешь? Выслушаешь?

— Не боишься, что я дам тебе не тот совет, который ты хочешь услышать?

— О, надеюсь на это, Даш. Я чертовски надеюсь на то, что ты не станешь врать или смягчать информацию.

— Отчаянный?

— Похоже на то. Она сказала мне при последнем нашем разговоре, что я нихера не изменился.

— Хочешь доказать обратное?

— Хочу измениться. Я по ней безумно скучаю каждый день. Устал. Я домой хочу, Даш. Помоги, а?.. Может быть, и сама сможешь найти какие-то ответы на свои вопросы?

Много лет назад

В доме, одиноко стоящем рядом с кромкой леса где-то в равном расстоянии от начала деревни и кладбища, стены сотрясаются от громких, радостных криков и одного-единственного слова.

ДРОН! ДРОН! ДРОН! УА-А-А-А!..

Когда-то здесь жила ведьма. Или нет. Местные сторожилы верят, что это так, а молодежь предпочитает не заморачиваться. Ну или в целом иметь четыре стены вокруг себя — гораздо круче, чем шугаться призраков прошлого.

Этот дом знают все на деревне и даже за пределами поселка городского типа N, в котором сегодня большой праздник. Местный клуб закрыли после пожара, а до ближайшего ехать тридцать километров, поэтому даже участковый участливо закрывает глаза на то, что здесь происходит. Лишь бы без криминала.

Без криминала и живут. Точнее, не живут. Отдыхают.

Стены в этом доме кое-где до сих пор покрыты обоями в допотопный цветочек. Половину комнаты занимает здоровая печка, с небольшим лазом наверху. Там пахнет мылом и сухим камнем. Печку здесь топят редко, но бывает, если совсем холодно. Сегодня не совсем холодно. Толстые стены этого дома обладают фантастической способностью прогреваться на пару дней вперед зимой, как сейчас, и не остывать достаточно, чтобы не превратиться в сосульку. Это хорошо. Топить сейчас было бы проблематично. Наверное…

В углу комнаты, где толпится человек двадцать, стоит диван, покрытый клетчатым пледом. На нем лучше не спать — клопы, да механизм с вечно отпрыгивающей пружиной, — но посидеть можно. Есть еще два кресла в комплект. Также стол, небольшая тумба. Даже есть холодильник! От него дико воняет затхлым пластиком и почему-то помидорами, да и работает он очень плохо. Почти ничего не охлаждает, поэтому в основном здесь пользуются погребом.

Этот дом давно заброшен. Можно так сказать. Последняя хозяйка умерла примерно пять лет назад, а ее сын здесь почти не живет. Его приютила семья лучшего друга — кстати, того самого, в честь кого толпа вновь взрывается беснующимся криком.

ДРОН! ДРОН! ДРО-О-ОН!..

УА-ААА-А!!!..

Вообще-то, сын не должен быть здесь. Если действовать по закону. Его опекун — тетка, — живет в городе, но он с ней не может. Они подписали «договор», если можно так сказать, которого справедливо и честно придерживаются: друг не попадает в неприятности и может закончить школу здесь, чтобы не срываться с места в чужой мир. Тетка закрывает глаза на вечеринки и исправно оплачивает коммунальные счета с пособия, которое она получает на него. Проще говоря, никто друг другу в душу не лезет, а главное — в жизнь. На том и порешили. На том и разошлись.