Секундный порыв сбежать давлю на корню. Откашливаюсь, а потом медленно прохожу глубже в комнату и сажусь на соседнюю кровать.

Ваня держит бутылку дешевого пойла на своем животе и буравит взглядом потолок с круглыми, грязными пятнами. Хмыкаю.

— Расскажешь, что случилось? — предлагаю примирительно.

Хотя знаю, что он меня пошлет. Я бы тоже послал. Его разочарование буквально физически ощутимо. Но так нужно, чтобы завязать разговор. Хотя бы как-то…

Ваня хмыкает. Бутылка на его животе вздрагивает. Слышно, как пойло толкается о стеклянные стенки сосуда и бултыхается там. Я прикрываю глаза — половину он выжрал точно.

— Бухло не поможет, Ваня.

— А что поможет? — хрипло спрашивает сын, — Шлюха на члене? Такой выход лучше?

Его язык заплетается, а эмоции делают речь почти непонятной, но, к своему сожалению, я понимаю каждое слово. Оно ударяет прямо в сердце. Действительно. Помогает?..

— Нет. Она тоже не спасет.

Ваня медленно переводит на меня взгляд. Через мгновение он резко садится и поворачивается, ставя ноги на пол.

Слишком резко.

Прекрасно это осознавая, я подаюсь вперед и ловлю его раньше, чем он упадет и сломает себе нос.

Ваня дергается и рычит:

— Руки от меня свои убрал!

Я его слушаюсь, только когда помогаю окончательно восстановить равновесие. Примирительно выставляю ладони к нему лицом и двигаюсь дальше. Сын тяжело и часто дышит, глядя на меня исподлобья. Он готов разорвать меня голыми руками. Я тоже причинил ему боль, и это второй осознанный удар под дых.

На миг прикрываю глаза. В меня летит тот-самый-вопрос.

— Как ты мог?! — Ваня шепчет хриплым шепотом.

Шумно выдыхаю и киваю пару раз, снова смотрю на него. Сын прищуривается.

— Я хочу знать. КАК. ТЫ. МОГ. ТАК. ПОСТУПИТЬ?! С ней! За что?! За что ты ее так?! Она же любит! Тебя! Мудак! Ты недостоин этого, а она любит! Столько лет! Мама никогда тебя не предавала, всегда была рядом, а ты… какую-то малолетнюю шлюху трахнул! Нормально спишь по ночам?!

— Нет.

— Что «нет»?!

— Ненормально.

Вздыхаю еще раз и, оперевшись на свои колени локтями, пару раз киваю, глядя на пальцы, в который кручу ключи от машины, чтобы как-то отвлечься.

— Не знаю, что ответить на этот вопрос, Вань. Так… иногда происходит.

— Охуенное оправдание.

— Да нет. Говно это, а не оправдание, но другого у меня нет, — горько усмехаюсь и жму плечами, а потом, собрав храбрость в кулак, смотрю ему в глаза, — Когда ты долго с кем-то живешь, ты перестаешь его замечать, а то, что вокруг тебя происходит, принимаешь, как должное.

— Почему-то она так не принимала! Ни тебя, ни меня, ни нашу семью! — с жаром выпаливает сын и снова попадает в точку.

Я сказал правду: говно это, а не оправдание. Просто, похоже, женщины действительно лучше и сильнее мужчин. Мы слабы. Ни разу не намотавшись, никогда не пройдем полосу препятствий под названием «жизнь». Как бы печально ни звучало.

— Я знаю, — соглашаюсь тихо, — Она — женщина. Они в этой жизни разбираются лучше и лучше умеют противостоять соблазнам.

— Это тоже херовое оправдание! Йа — музсина! И что?! Эта хрень не зависит от пола! — Ваня выплескивает обиду и на меня, и на девушку, а я молча слушаю.

Что мне остается?..

— Ты либо предатель, либо знаешь, что в этой жизни по-настоящему важно! Другого не дано!

Хмыкаю с горечью.

Юношеский максимализм… золотое сечение «либо» и «либо». Мир, поделенный точно пополам… Черт, как же я по этому скучаю. Когда все стало гораздо сложнее?..

— Я люблю ее.

— Пиздеж! Когда любят, не трахают других телок!

— Меня повело.

— Повело?! ПО-ВЕ-ЛО?! Это еще более отвратительно, мерзкое оправдание, папуля! Ты не псина, чтобы не иметь возможности сдерживать свой член за закрытой ширинкой!

Его правда. Идеалистическая. Само собой.

Я киваю.

Помедлив, Ваня снова подается вперед, уперевшись локтями в свои колени. Его голос падает до хриплого шепота:

— Она лучше, чем мама?

— Нет.

— Тогда почему?! Я не понимаю. По-че-му?! Мама делала для тебя все, что ты хотел! Она была, блядь, рядом, когда ты был нищим! Когда тебе было плохо! Или когда русичка влепила тебе двойку, явно занизив оценку! Она тебя успокаивала, а ты… какого хуя?!

Его голос падает и ломается. Ваня вбирает воздух, но выдохнуть уже не может, и я знаю это состояние. Когда сердце разрывается — лучше не дышать. Есть риск сорваться и стать совсем слабым, а слабым не нравится быть никому. Особенно мужчине.

Сын резко подрывает руки к вискам и сильно их сжимает, опуская голову так низко, чтобы я не видел его лица. Но я и это знаю: сорвался…

Слышатся сдавленный, раненые хрипы, переходящие в шмыганье носом. Я не могу на это смотреть. Только сейчас я в полной мере осознаю, как всего одна ебучая ошибка нахлобучила меня так, что я никогда это до конца не смогу расхлебать.

Один раз! И ты разрушаешь, перечеркиваешь и уничтожаешь все, что тебе дорого. Оставляя на сердце своего дома огромный шрам, который, может быть, затянется и, если ты сильно постараешься, перестанет бросаться в глаза, но… всегда будет там. На фундаменте. Он никогда и никуда не денется…

Блядь…

Горло сжимает болевая судорога. Из-за одной ошибки я даже не могу успокоить своего ребенка, потому что он сейчас не хочет моей помощи. Он ее отталкивает и обороняется, покрываясь шипами. И его можно понять, правда. Как верить тому, кто сделал то же самое, что причинило тебе первую, но самую яркую боль?..

Я подаюсь вперед и обхватываю его за плечи. Действую по наитию, правда. Даша в таких вопросах всегда разбиралась лучше, но это должен быть я. Я должен все объяснить, потому что, возможно, из-за того, что нахожусь на этой стороне баррикады, мне будет проще донести…

Во всем нужно искать свои плюсы.

Прислоняюсь лбом к его макушке и хрипло, четко проговариваю:

— Ты ни в чем не виноват, Ваня. И дело вообще не в тебе.

— Пусти! Это вообще не твое собачье дело! Не суй нос!

Я не отпускаю, но решаю зайти с другой стороны. Открываю сердце нараспашку — спазм давит сильнее, переходя в область груди. Там печет, горит и освежует заживо что-то самое сокровенное и нежное.

Дышать, блядь, сложно.

Так.

Хорошо.

Соберись.

Киваю, сильнее сжимая его плечи, и снова заговариваю:

— Твоя мама ни в чем не виновата. Она — лучшая женщина на этой земле, и мне безумно повезло, что когда-то Даша согласилась пойти со мной на свидание. Я его не заслуживал.

Сын снова дергается, но уже слабее. Мне кажется, я встаю на нужную тропинку, и это меня мотивируют идти дальше. Я вздыхаю и сильнее вдавливаюсь в его макушку:

— Я любил и люблю ее больше всего на свете…

— И трахал телку. Ну да! Пусти!

— Я ее не трахал, — произношу хрипло, Ваня застывает.

Это правда. Которая ни хрена не меняет, но да — правда.

Сын медленно отстраняется и заглядывает мне в глаза. Неверие сменяется злостью:

— Ты меня за лоха держишь?! Я видел, как ты пялился на ту суку! Я. Это. Видел! Собственными глазами, ты! Козлина!

— Я действительно смотрел на нее. Я ее хотел. Меня повело. Очень сильно повело, Вань. Разве я это отрицаю? Просто до секса так и не дошло. Я не смог. Испугался и сбежал. Если тебе будет угодно…

Пару мгновений он молчит, а потом хмыкает.

— Это тебя оправдывает?

— Я не ищу себе оправданий, потому что действительно все это делал. И хотел, и целовал, и пошел с ней в номер. Я этого хотел.

— И что же тогда не выебал?

— Не смог.

— Виагрой бы закинулся, старпер!

— Дело не в этом.

— А в чем?

— В том, что двадцать лет я любил твою мать, и в тот момент, когда мог взять другую, меня как ошпарило. Это бы означало, что я готов все закончить и отпустить Дашу — а я не был готов. Секс с Ангелиной означал бы точку, которую я не мог поставить.

— Где логика? Ты сам сказал, что хотел эту бабу и пошел с ней. Я не врубаюсь.