Где-то вдалеке тихо тикают часы. За окном папа учит Славу рубить дрова, они смеются. Я снова вижу в нем того парня, в которого влюбилась, а не пьяное чудовище…

— Это из-за него, да?

Киваю.

Мама вздыхает тяжело и аккуратно убирает прядку волос мне за ухо.

— А мне показалось…

— Что?..

— Что Слава хороший парень, любит тебя. Это не так? Он обижает?..

Издаю горький смешок и сажусь. Это взрослый разговор, и вести его из позиции малышки мне совсем не хочется.

Я снова смотрю на славу через запотевшее окошко. Он кивает моему отцу, а потом указывает в сторону его трактора, тот ему что-то отвечает. Папа не был в восторге от того, что у меня появился «жених» — слишком рано! Но сейчас они так хорошо ладят, а я…

— Не обижает, мам.

— Что тогда?

Она садится, но не трогает меня. Дает пространство на принятие решения, не давит. Я собираюсь с силами и произношу еле слышно:

— Он… очень много пьет после похорон своей бабушки. Я не знаю, как ему помочь.

Перевожу взгляд на нее и снова чувствую слезы в своих глазах.

— У меня будто бы не остается выхода… только смотреть, как он себя убивает. Неделю назад подрался… забрали в милицию. Мне пришлось ехать и просить.

— Просить?

— Ну… ты понимаешь. Просить.

Мама кивает с осознанием, а потом переводит глаза на Славу. Я тоже на него смотрю и шепчу:

— Я его люблю, но не понимаю, как помочь. Я… просто не знаю, что делать. Бросить не вариант, я бабушке его обещала!..но и не знаю, как жить рядом и видеть… его боль. Мам, что мне делать?..

Ее мягкая ладонь касается моего плеча, а на второй ложится подбородок. Мама вздыхает и кивает:

— Ему сейчас очень непросто, Даш. У парня никого не осталось…

— Но есть же я!..это…

— Это другое. Он напуган, Даш.

— Папа тоже потерял родителей, но он…

— И он, малыш.

Я расширяю глаза и перевожу их на маму. Она печально усмехается и жмет плечами.

— Да, родная.

— Ты никогда не говорила…

— Не люблю вспоминать то время. Это был не твой отец. Он настоящий — сейчас.

Шокировано смотрю на папу. Я никогда не видела, чтобы он пил вообще! Никогда! А получается…

— Как ты этого добилась?

— Ох. Мой опыт не пример для подражания.

— Как! Мама, скажи как!

Я хватаю ее за руки. Мама недолго смотрит мне в глаза, прищуривается, но потом сдается. Ведь она видит в моих густое отчаяние…

— Ну… во-первых, это лучше не делать при посторонних.

Мои щеки вспыхивают. К чему она клонит?..

Мама быстро добавляет.

— Это было не мое лучшее выступление, Даша. Вышло довольно унизительно, если честно…

— Ма-ам?..

— Я украла у бабки бутылку самогонки, принесла в нашу компанию и выпила… очень много. А потом устроила позорную сцену на глазах у зрителей. У отца даже уши горели… он меня из «Ласточки» на плече выносил.

С моих губ срывается смешок. Мама щелкает языком и встает, подходит к плите, чтобы проверить картошку.

— Ну я дурная была, Даш. Ты у меня не такая совсем, похожа на его бабушку. Та всегда была женщиной умной и рассудительной. Не зря вон колхозом столько лет заведовала!..

— Ма…

— …а я что? Пф! Лимита, конечно! Только такое безумие и выдумала, — бросив на меня взгляд с улыбкой, мама кивает, — Не спеши ставить на нем крест, Слава у тебя хороший. А я уверена, что ты найдешь выход… поэлегантней, чем моя цыганочка.

Я снова смотрю на Славу. Сложа руки на груди, он смотрит куда-то вдаль, пока отца нет рядом, и я понимаю по наитию: это все его цыганочка. Он заставляет себя улыбаться, но мысли у него в глубокой заднице. А сердце разбито…

— Так куда мы идем-то? — спрашивает Слава, продираясь через кусты репейника.

Я иду первая, не замечая на пути своем преград. Тащу на плече сумочку, она оттягивает к земле. Морщусь и поправляю, получая со спины:

— Давай я понесу, Даш?..

— Не надо, — отрезаю грубо.

Злюсь.

Я все еще просто в бешенстве из-за того, что он напился накануне нашей поездки сюда! Что он на нее наплевал… и отец, как мне кажется, сразу все понял.

Господи!

Вспыхивают щеки. Я сжимаю кулаки, которыми очень хочется побить его. Слава замолкает. Он вообще старается не вступать со мной ни в слабые, ни тем более в сильные конфронтации. Вообще, ни в какие. Молча следует тенью — чувствует себя виноватым.

Стоп. Я не этого хочу добиться!..мне не нужен результат, который исчезнет сразу же, как закончится это его чувство вины. Мне нужно другое!

Я выдыхаю, на миг прикрыв глаза, потом кивнув себе, снова их распахиваю и добавляю мягче:

— Идем к речке. Хочу показать тебе свое любимое место.

— Хорошо, — отвечает тихо.

Понуро как-то.

Мне не нравится это — внутри сжимается что-то тонкое. Я переживаю за его чувства, и порой они мне важнее моих собственных!

Как же сложно это будет…

Я стараюсь об этом не думать, покинув кустистые заросли, выхожу к берегу, а потом спрыгиваю с небольшого обрыва:

— Аккуратно, тут обрыв.

Слава кивает.

— Вижу.

Он проделывает то же самое и равняется со мной.

Остановившись под огромным дубом, который мы в детстве называли «Дедом», я сжимаю себя руками и смотрю на воду. Здесь течения нет, но буквально через метров тридцать оно становится бурным и опасным, поэтому купать тут строго-настрого запрещено.

А все равно купаются…

Молодость не терпит правил и ограничений. Поэтому потом мы сталкиваемся с серьезными последствиями, а иногда даже с фатальными…

— Красиво, — хрипло произносит он.

Я скашиваю взгляд, но не поворачиваюсь. Зато чеканю холодно:

— Здесь каждое лето кто-то тонет.

Слава резко переводит на меня взгляд, расширив глаза.

— И это...твое любимое место?..

Делаю вид, будто бы не слышу его, хмыкаю себе под нос:

— Нам запрещали купаться в этом месте. Оно считается очень… коварным. Если честно, самым коварным. Видишь, течения у берега почти нет?

— Эм… вижу?..

Я смещаю указательный палец чуть выше и киваю.

— А вот там, буквально в паре шагов, на дне серьезный провал. Что-то вроде скрытого порога, ну и как следствия — воронки. Или типа того, я не особо разбираюсь. Просто факт в том, что воронки здесь действительно есть, и не все могут выбраться на поверхность.

— К чему ты это…

Резко поворачиваюсь, заставив его осечься. Слава хмурится, нервно теребя травинку в своих руках. Очень нервничает. Я тоже — но больше злюсь.

Молча отвожу глаза, скосив их в сторону сумки. Вздыхаю. Открываю ее и достаю бутылку водки.

Мама, конечно, сказала, что ее цыганочка — не выход, а я, вроде как, умнее и могу придумать другой, но… могу ли? Не уверена. Я в отчаянии, поэтому хватаюсь за спасительную соломку в виде чужого опыта, откручиваю крышку и подношу к губам.

— Даша!..

Слава делает ко мне резкий шаг, но я жмурюсь до боли в глазах и делаю большой глоток.

Ужасно!..

Рот моментально ошпаривает. В нос бьет противный запах спирта. Бутылку из моих рук сразу же выбивают, конечно, и часть жидкости выливается прямо на футболку, но немного я на рефлексе глотаю.

Фу, какая же гадость!

— Какого хера?! — раздается его взволнованный крик.

Наклоняюсь вперед, кашляю. Слава тут же подлетает ко мне, горячие руки обвивают тело. Шепот становится тихим, разбитым:

— Что ты творишь, маленькая?..

— Хочу на равных с тобой быть, — цежу зло, а потом резко поднимаю глаза, — Будем вместе колдырить, да? А что? Чем не жизнь мечты?

— Я…

— А теперь поцелуй меня.

Выпрямляюсь и делаю резкий шаг навстречу, обвиваю шею руками и тяну на себя с тупой улыбкой на губах, хотя в глазах стоят слезы.

— Ну же, любимый. Я так скучала. Давай! Поцелуй меня, ты же хочешь? Ты же любишь? Ну?..

Тянусь.

Слава уводит голову в последний момент, и я мажу губами по щеке.

Он молчит.

И я молчу.

Только чувствую глухие удары его сердца себе в грудную клетку.