— Вот как… — Ичи кладет кисть на подставку и выпрямляется. — А что скажешь насчет монахов? Исияма-дэру, Ондзё-дзи, сохэи из Тэнрю-дзи…

— Монахи? — кладу в рот кусочек рыбки и прожевываю, наслаждаясь вкусом, закрываю глаза, вспоминаю монахов в процессии. Открываю глаза и киваю. — Были монахи, угу. Присоединились по дороге. Кстати, монахи они только по названию и головы у них бритые, а так — у каждого нагината, а у некоторых еще и луки. Короткие континентальные мечи типа дао, тяжелые тесаки для рубящего удара. Под накидками — кирасы. Наплечников нет, наголенников и защиты бедер тоже, вместо шлемов — соломенные шляпы, но все равно грозная сила. Понятно, что Алые их в капусту порубят, но против обычной пехоты… — я покачала головой. — Тренированные ребята. Им бы доспехов побольше… или религия не позволяет? Но если им доспехи выдать, то не хуже тяжелой пехоты будут, опасные ребята. Я бы с такими не связывалась…

— Абэ? — быстрый вопрос. Я оставляю палочки в покое и поднимаю взгляд к потолку, вспоминая буси под зелеными стягами с изображением скрещенных соколиных перьев.

— Хорошая выправка, полностью в доспехах, отличное вооружение, вооружены копьями-яри и луками-юми… но… — что-то не дает мне покоя, и я хмурюсь. — Но слишком чистенькие они. Шнуровка на доспехах новенькая, напряжены чрезмерно. Не, они точно дворцовые буси…

— Дворцовые?

— Ты на Алых посмотри. — объясняю я, взяв чашку с чаем. — У них доспехи там где постоянно трется — стерто все, никакого алого цвета и в помине нет. Да и стоят они расслабленно, потому что повидали всякого и прекрасно знают, что, если у солдата есть время отдохнуть — лучше отдыхать. Этим ребятам посреди дня привал объяви, и они тут же упадут и уснут и будут счастливы как червяк в яблоке, понимаешь? И в глаза к ним загляни — там нет этого… ну как бы объяснить… — я сделала глоток, насладилась терпким вкусом и задумалась. Ичи терпеливо ждала пока я подберу слова.

— Трепета нет. — наконец щелкнула пальцами я. — Вот! Точно! Эти ребята тертые, им что бог, что демон, что императора — один хрен помирать. У них в глазах такое, знаешь, снисходительное спокойствие. Ну типа кто жизнь познал тот не суетится. А эти из Абэ — дерганые они какие-то. В общем — не ветераны. Буси, воины, да, но… не ветераны. Скорее всего и в бою-то не бывали. Может пару крестьянских восстаний подавляли, не более. — я пожимаю плечами. — Помню я как Алые через черных в ту ночь прошли — как раскаленный нож через теплое масло. Тогда-то я и увидела, как Алый Великан Мицусада ловко своей дубиной орудует. Не была бы замужем — влюбилась бы. Ему одного движения достаточно, Ичи, раз — сверху вниз и все, нет человека. Второй взмах — нет другого.

— Все-таки ты странная, Сан-сан. — вздыхает Ичи. — Девушки обычно красавчиков любят, тех кто стихи пишет и утонченной душой страдает над веткой ивы, а ты… ты больше по гориллам и медведям. Да и муж у тебя тоже из этих, из провинциалов.

— Если бы в ту ночь между мной и черными встал сам Сатана — я бы влюбилась и в него. — уверяю ее я.

— Са-тан? Кто это? — недоуменно морщит лоб Ичи.

— Демон-они. Самый большой, начальник над остальными. — поясняю я.

— О. Ну если начальник то все бы в него влюбились. — соглашается со мной она. — Получается что Князь Преисподней, а значит знатный и в Небесный Дворец вхожий, хорошая партия.

— Все время забываю, что нет у вас дуализма. — вздыхаю я, снова взявшись за палочки и выискивая кусочек повкуснее.

— Минамото? — спрашивает Ичи.

— Эти воевали. — вспоминаю я синие стяги с цветком горечавки. — Потертые доспехи, заново перетянутые рукояти мечей, луки в чехлах, лед во взглядах… нет, эти точно воевали. Конные лучники, в седлах держатся как влитые, наверное, и по-парфянски стрелять умеют… по шкале опасности от пяти до одного — твердая пятерка. Моих Алых в поле точно сделают, если верхом будут. Спешившись, на земле, да в городских условиях — Алые их порубят. Но с потерями… — вспоминаю как расслабленно держались в седле воины под синими нобори и морщусь. — Неприятные противники. И чего мы с ними не поделили?

— Как интересно. — Ичи улыбается. — А с чего ты взяла что мы с ними чего-то не поделили?

— В последний раз как я видела синюю оплетку на черных доспехах — они хотели меня убить.

— Но ты успела раньше.

— Это залог хорошего здоровья и крепкого сна, Ичи — успевать раньше. Но все же — они против нас, нет? Или… или ты хочешь сказать «они против тебя, Аяко, а я тут не при чем?» — наклоняю я голову, изучая свою собеседницу.

— Конечно же нет. Я была бы дурой, если бы отказалась от такой союзницы как ты, Сан-сан. А уж кем-кем, но дурой я не являюсь. Ты один из самых ценных моих активов и очень жаль что теперь вся столица тебя в лицо знает… но и как политическая фигура ты можешь быть очень полезна… вот только… — она вздыхает.

— Что вот только? Давай, договаривай, Ичи, я же знаю, что ты просто так никогда не оговариваешься, сказала «а», говори и все остальное.

— Вот только если убийце не обязательно знать зачем она убивает и кого именно, политической фигуре — обязательно знать какая игра ведется. А ты… — она качает головой. — Ками, ты совсем не изменилась, Сан-сан. Ты сама поняла, что сделала? Быстрее чем за пару десятков ударов сердца ты выдала информацию о боевых возможностях отрядов родов и кланов и… ни одного слова об игроках. Кто возглавлял отряды, кто представлялся от имени рода, на какое место в процессии они претендовали… ничего действительно важного, Сан-сан!

— А?

— И когда ты уже научишься… ладно, смотри…

Глава 13

Из Павильона Хризантем я возвращалась уже поздно вечером, тогда, когда на проспектах дворцового комплекса зажглись красные фонари. Впрочем, недостаточно поздно чтобы все движение затихло, а на улицах появились патрули Красных, временно заменяющих Императорскую Гвардию.

Путь от бывшей резиденции Мамочки Фудзино и до Павильона Весенней Луны был коротким, мы практически соседи, дорогу наискосок перейти. Широкая дорога лежала пустой и чисто выметенной; днём, среди носильщиков, поставщиков и посетителей, которым предстояло ещё долго объясняться у ворот, кто они такие и к кому направляются, потеть под бдительными взглядами стражей — она казалась куда теснее. Теперь вдоль оград свободно растекались сумерки, и только возле Восточных ворот ещё слышались негромкие голоса да изредка простукивали по твёрдой земле шаги — сначала отчётливо, потом всё глуше, пока не затихали за поворотом.

Под навесами горели красные фонари, освещая столбы, нижние края кровель и небольшие участки дороги; выше, куда их свет уже не доставал, крыши темнели на фоне густо-синего неба. Вокруг фонарей толклись мотыльки, то пропадая в темноте, то вдруг вспыхивая светлыми крылышками, а один, крупный и мохнатый, уселся прямо на бумагу, и его тень казалась раза в три больше его самого. Он медленно перебирал лапками, словно искал вход, тогда как остальные продолжали без толку носиться вокруг. Где-то тонко потрескивал фитиль.

Воздух ещё хранил дневное тепло, но от садов за оградами уже тянуло прохладой, влажной землёй и нагретой за день листвой; временами к этим запахам примешивался дымок благовоний — лёгкий, едва уловимый после комнаты Ичи. Я чуть приподняла волосы на затылке, подставляя шею слабому ветерку, и постояла так, с удовольствием чувствуя, как он забирается под воротник. Перейти оставалось всего-то через дорогу, и именно поэтому торопиться совершенно не хотелось.

За стенами стрекотали насекомые. Днём их, наверное, тоже было слышно, только я не замечала, а теперь казалось, что весь сад занят этим осторожным звоном: один заведёт, другой подхватит чуть дальше, третий отзовётся уже возле соседнего павильона. Несколько раз негромко плеснула вода. Из-за приоткрытой перегородки донёсся женский смех, тут же приглушённый, будто смеявшаяся прикрыла рот рукавом, и снова стало слышно, как шуршат листья над оградой.