— Нет. — говорю я вслух. — Ему надо — пусть он и вызывает. Это его проблемы, а у меня своих хлопот полон рот. Вызовет — убью. Не вызовет — будет жить. И вообще на его месте я бы лучше в паломничество поехала. В Исияму-дэра.

— Он не может. — хмыкает Бай Лин за плечом. — На святой земле храма нельзя убивать.

— Вот пусть там поселится и плюет в Рэндзи каждый день… у него в слюне яда столько что Принц долго не протянет, загнется бедняга. — ворчливо говорю я, кладя правую ладонь на рукоять «Благословения Рэнки». — Вон сколько у него изобретательности, его бы энергию да в мирное русло, можно было бы города освещать…

— Города? — не понимает Бай Лин.

— Угу. Ладно, демоны с ним, с этим Кикути, не желаю о нем больше думать. — именно в этот момент к нам подошла Мидори и поклонилась почтительно. Я невольно оглянулась, проверяя, не стоит ли за моей спиной кто-нибудь, кому этот поклон подходит больше. Бледно-розовое косодэ, белый фартук, зелёная лента в волосах.

— Такэда-доно, Госпожа Тайра-но Тиё велела проводить вас к ней, как только вы освободитесь.

Я уже собиралась ответить, что ещё распоряжаюсь выездом, но, посмотрев вокруг, обнаружила, что распоряжаться мне, собственно, больше нечем: встреча закончилась, Ширакаву сопровождали к его Павильону, Киёмори шёл возле него, чуть склонив голову, а люди, которые всю дорогу обращались ко мне, теперь получали указания от дворцовых служителей и без малейших затруднений обходились без своей Начальницы.

Пока я решала, стоит ли убивать Такаясу завтра или предоставить ему самому выбрать удобный день, у моей лошади уже появился конюший, сопровождавших отводили с прохода, а к Рыбьему Глазу подошли сразу двое и что-то докладывали, причём слушал он их с таким видом, будто именно этого и ждал. Один из служителей пробежал мимо меня, даже не остановившись спросить, куда ему бежать, и я проводила его взглядом с неожиданным удовольствием.

Однако уйти просто потому, что обо мне забыли, было бы неразумно, поэтому я попросила Мидори немного подождать и направилась к Рыбьему Глазу, который заметил меня поверх головы докладывавшего и едва заметно нахмурился.

Я дождалась, пока он выслушает служителя, сообщила, где остановились оставшиеся сопровождавшие и кто ещё ожидает распоряжений, после чего спросила, требуется ли от меня что-нибудь ещё. Он уточнил насчёт монахов, посмотрел туда, куда я указала, и ответил, что дальше прибывшими займутся люди Государя, а я могу быть свободна.

Поклонилась я ему с совершенно искренней благодарностью, хотя, зная наши отношения уверена, что он принял это за издевку. Но я была откровенна рада тому, что наконец все закончилось. Теперь отчитаться перед Ичи, принять ванну, встретиться с моей химэ и лечь спать и спать до завтрашнего обеда, пузом кверху.

— Бай Лин, ступай в наш павильон, скажи химэ, что мы вернулись и со мной всё хорошо, только Ичи хочет меня видеть, поэтому я немного задержусь.

Произнеся это «немного», я посмотрела на Мидори, но та предусмотрительно не стала ни подтверждать, ни опровергать мою надежду, а лишь посторонилась, пропуская меня к галерее. Понятно, что, заняв место Мамочки Фудзино наша Ичи теперь требует отчета о поездке, а у меня есть что сказать, да. Начав с того, что приезд Старого Императора Ширакавы в столицу не вышел тихим и незаметным как следовало бы ожидать от приезда бывшего властителя, а ныне — простого монаха, отошедшего от мирской суеты и власти. Нет, приезд получился демонстрацией авторитета и власти экс-правителя, а еще он как будто показал на чьей стороне будут кланы если не дай Аматэрасу сын с отцом вздумают поссориться. Да в этой стране принято почитать Императора почти как бога, но именно — почти. Помимо уважения к власти не менее важным считается и почитание старших, особенно — родителей. В этом свете конфликт между Императором Тоба и Старым Пердуном Ширакавой вовсе не кажется предрешенным, как в любой другой стране. Правящий Император сейчас все еще слаб, ему нужны союзники, ему нужно чтобы благородные и древние семьи поддержали его. И что мы видим? Почти все по-настоящему влиятельные кланы страны прислали свои камоны в процессию Ширакавы. Даже я, не всегда понимающая здешние реалии, понимаю, что это значит. Старый Император все еще имеет тут власть.

Я иду за Мидори, люди уступают мне дорогу, на проспектах дворцового комплекса необычно людно, прямо-таки толпы хотят посмотреть на возвращение Императора в отставке, видимо понимая, что это означает перемены. В любом случае будут перемены, Ширакава уже дал понять, что его не устраивает поведение Императора Тоба на престоле, но что именно он собирается делать? Провести воспитательную беседу? Или устроить несчастный случай, так сказать «король мертв, да здравствует король»? Понятно, что Тоба его сын, но «я тебя породил, я тебя и убью», я уже успела убедиться, что общепринятой моралью Старый Пердун себя не ограничивает… иначе не стал бы с Рэнкой спать. И самое главное — а на какой стороне мы? Я, Ичи, моя химэ — за кого мы? Кто наш союзник, а кто враг? И да, «все мы сражаемся за Императора» — так сказал Сякухати. Вопрос — за которого?

— Наконец ты вернулась, Сан-сан! — встречает меня Ичи, одетая как положено знатной даме в двенадцать шелковых нарядов. — Проходи, проходи, стол уже накрыли. У нас есть о чем поговорить, моя дорогая…

Глава 12

Покои Старшей Фрейлины в Павильоне Хризантем всегда дышали тяжелым, подавляющим богатством. Ещё при Мамочке Фудзино под ногами здесь пружинили толстые татами с парчовой каймой, а в воздухе неизменно висел сладкий дым благовоний, но стоило Мидори отодвинуть перегородку, как стало ясно, что новая хозяйка обходится с этим наследием по-своему.

Золоченые ширмы с тонкой росписью, которые раньше выстраивали безупречно выверенный лабиринт для чужих глаз, теперь были безжалостно сдвинуты в одну плотную стену у окна — просто чтобы их поверхность отражала больше дневного света на рабочий стол. Сам стол из черного дерева почти скрылся под лавиной бумаг. Край какого-то длинного свитка с красной печатью прижимала к столешнице старинная нефритовая курильница, которую перевернули вверх дном, потому что под рукой не оказалось пресс-папье.

К густому запаху сандала примешивался едкий дух свежей туши и сургуча. Свитки, финансовые отчеты и списки ведомств громоздились на лаковых подставках, лежали развернутыми прямо на полу и перекатывались под ногами, превратив роскошную комнату в ставку полководца перед боем.

В правом углу громоздились коробки темного дерева. На их крышках алели и чернели родовые камоны, сложные узлы толстых шелковых шнуров местами растрепались. Из одной полуоткрытой шкатулки торчала ветка искусно сделанной серебряной сливы, безжалостно придавленная сверху тяжелой корзиной с заморскими фруктами. Распаковывать эти подношения от столичной знати явно никто не собирался — гора нетронутых подарков служила удобной преградой, чтобы свернутые в трубку доклады не укатывались в щель за деревянный столб.

Хозяйка покоев восседала в центре этого делового хаоса. Двенадцать слоев ее парадного шелка растекались по полу багрово-золотым морем, однако широкие, расшитые журавлями рукава были сурово стянуты на спине обычным шнуром, чтобы не лезли в тушечницу.

Я остановилась на пороге, чувствуя, как под натёртым воротником зудит шея, а ноги гудят после целого дня в седле. Ичи яростно черкала кистью по бумаге, и на ее левой скуле, резко выделяясь на безупречно напудренной коже, чернело свежее пятно туши.

— Сан-сан… — произнесла она, не поднимая головы, когда Мидори бесшумно задвинула за мной дверь. Быстрый росчерк, и кисть наконец опустилась на подставку. — Проходи, проходи. Извини, что такой беспорядок, я велела пускать тебя в любое время и сразу же вести ко мне, так что времени прибраться не было. Работа, чтоб ее… знала бы что Мамочка столько всего делала — нипочем не согласилась бы должность принять. Надо было все на Ни спихнуть… или на тебя вон. Ты у нас вечно в истории впутываешься…