— Такэда-сама, простите нас, сумимасэн, сумимасэн… — сказали из-за перегородки, сказали хором, слитно, и я даже не успела ответить «войдите», потому что перегородка уже отъехала.

Их было четыре, и у каждой в руках поднос, а на подносах всё было закрыто: лаковые крышки, куполом, одна на другой, так что я сперва увидела не еду, а только чёрный лак с золотом по краю — журавлей, и журавли эти были разные, большие и маленькие, летящие вдали, так что край подноса оказывался не краем, а небом, в котором они расходились по высоте.

Они расставили это передо мной на полу — четыре роскошных подноса, в комнате, где в нише стоял пустой кувшин из-под воды и где на стене была трещина, которую я вчера от скуки разглядывала перед сном, — такой контраст. Комната нищей, а подносы как знатной даме принесли. Четверо-из-ларца одинаковы с лица — принялись открывать крышечки, и открывали в соответствии с каким-то внутренним порядком, прямо целая процедура — старшая снимала крышку, держала её перевёрнутой, чтобы капли с внутренней стороны не упали на циновку, и передавала назад, и та, что сидела позади, принимала её двумя руками, — и так каждую.

Первым открыли рис — и из-под крышки пошёл пар, белый рис, шлифованный, тот самый, за который в городе платят как за шёлк, и лежал он горкой, каждое зерно отдельно, и над горкой этой воздух был живой. Тот самый из-за которого в будущем всему миру станет известно название «бери-бери», недостаток витамина «В»… но сладкий, да.

Потом мисо с горными грибами, ароматный пар от которого рот сразу же наполнился слюной. Потом юбу, так тут называют сладкую молочную пенку, свёрнутую тонкими лепестками. Побеги бамбука в тёмном соусе. Горные травы, семь или восемь сортов, и каждый в своей плошке, и каждая плошка размером с мой кулак. Умэбоси, столь любимые Соно-химэ, аккуратно выложенные на блюдце, темно-красные, сморщенные, как старушечьи кулачки. Соль отдельно, крупная, как речной песок. Кувшин с горячей водой, кувшин с холодной, чайник, чашка — и вторая чашка на случай, если я захочу пить из другой.

А последнюю крышку старшая сняла медленнее прочих, и я поняла, что это у них главный ход, приготовленный заранее. Цубакимоти. Два тёмно-зелёных листа камелии, глянцевых, жёстких, вырезанных так, будто их не сорвали, а выковали, а между ними — моти, белое, с розовым отсветом изнутри, где сквозь тесто просвечивала начинка. Их было шесть, и лежали они не в ряд, а вразброс, как если бы упали. И тут я села ровно, потому что цубакимоти — это весна. Камелия цветёт весной, и подают их весной, и все здесь это знают лучше, чем я, а сейчас середина лета, цикады звенят так, что уши закладывает. Значит, листья держали в соли всю весну и всё начало лета — или их доставали специально, из запаса, который берегли для кого-то очень важного, и этот кто-то не приехал, а я приехала. Но почему же вчера меня в дальнюю комнату определили?

— Простите нас, — сказала старшая, и глубоко поклонилась в догэдза, уперевшись лбом в циновку. И три остальные легли тоже. Как… интересно.

— Все чудесатее и чудесатее, как сказала бы одна девочка с далеких северных островов… — пробормотала я себе под нос, разглядывая натюрморт из четырех подносов и четырех мико, склонившихся в поклоне так, что я перепугалась за кожу у них на лбу — того и гляди отпечаток соломенного плетения останется вмятый…

— Пожалуйста, встаньте. — вздыхаю я, убедившись, что никто не собирается разгибаться по доброй воле. Четыре мико приподняли головы, но остались на коленях, готовые снова склонить головы.

— Еще раз нижайше прошу простить наше невежество, Такэда-сама… — пробормотала старшая из них.

— Невежество есть корень всех зол, угу. Кто так говорил? Не помню. — вздыхаю я. — И в чем именно ваше невежество выразилось, мои дорогие девочки? Не знаете, что жизнь суета сует и всяческая суета и что все есть иллюзия, суть майя, а страдания человека есть сущеглупость и тлен? С этой точки зрения и извиняться не за что, я такая же невежда, как и вы, а то и почище… — я задумалась, можно ли меряться степенью невежества или это как точка отсчета зеро — ноль и все. Отсутствие знаний не есть отрицание знаний… а с другой стороны есть отсутствие знания что земля круглая, что есть ноль и есть заблуждение что она имеет форму диска и стоит на трех слонах… наверное это и есть отрицательное знание.

— Мы не знали, — сказала тем временем старшая. — Настоятель не знал. Господин распорядитель не знал. Вас поместили сюда, а это последняя комната, и она… — она задохнулась и всё-таки договорила: — она для прислуги, Такэда-сама! Для чужой прислуги. Мы поместили вас в комнату для чужой прислуги! Прошу нас простить! — все четверо снова старательно упирают лбы в циновку, видимо стараясь разместить там отпечаток своих голов. Зря стараются, циновки тут упругие.

— Да ладно вам. — пожимаю я плечами, оглядываясь вокруг. — Не так уж тут и плохо. Вон и кувшин есть… правда воды там нет. И вентиляция в крыше, да… — я прищуриваюсь на солнечный зайчик что бесстыдно проник в комнату через прореху в крыше. Старшая мико ахнула.

— Вы же… вы же сама Гоко-но гёдзи-бэтто!! — выпалила она прямо в циновку. — Непростительно!

— Гоко-но гёдзи-бэтто? — произнесла я, пробуя титул на вкус. Означает это «Начальница Устроения Высочайшего Выезда». Вообще-то выезд правящего государя тут называется гёко. Но Старый Дракон в отставке, а потому его выезд называется гоко. И как полагается у Высочайшего Выезда Иноко (Императора-в-отставке) — должен быть Начальник Устроения. В данном случае Начальница… и соответственно должность сия высокая, вот прямо очень, а меня в дальнюю комнату для прислуги всунули, оно и понятно, что глаза у бедненьких мико круглые-прекруглые и они-то тут вообще не причем, не они это решение принимали. Впрочем, если я возжелаю права тут покачать и до истины докопаться, то непременно найду того кто это решение принимал и будет он так же валяться и лицом циновку давить в догэдза, а смысл? Суета сует… какая разница в какой комнате спать? Спалось мне прекрасно, кабы не этот Сякухати, что на ночь глядя приставать к замужней женщине решил… хорошо хоть меч вернул. Ага, подумала я, чувствуя, как у самой начинают зрачки расширяться, вот оно. Этот хитрый гад потому мне вчера меч и вернул, что без меча я вроде как под арестом, а как Начальница Устроения Высочайшего Выезда может под арестом быть? Вот кто хитрый жук… получается он знал? И титул… издевательски длинный… уж не его ли рук дело?

— Простите нас, Госпожа Такэда! — в очередной раз взвыли четыре мико на полу. Дверь за их спинами сдвинулась и в комнату вошла Бай Лин, она посмотрела на лежащих мико, на шикарные подносы с деликатесами и недоуменно моргнула, замерев.

— Вы… вы опять кого-то убили, сенсей? — осторожно спросила она. — Это из-за комнаты? Право не стоило… ну нет тут удобств и дырка в крыше, но убивать-то зачем?

— Простите нас!

Глава 8

Где-то далеко снаружи гулко ударил храмовый колокол, то ли возвещая о наступлении очередного часа, то ли о визите высоких гостей. Я вздохнула, глядя на четыре девичьих затылка, черные волосы, белые косодэ, красные хакама, лбы, упертые в циновки.

— Никакой обиды не было нанесено. — мягко сказала я. — Таково и было мое намерение с самого начала прибытия в храм. Вы же помните учение Будды, отказавшись от желаний мы приобретаем. В случае если вам это важно, запомните и передайте настоятелю Храма-на-Горе, уважаемому Сюнну Найгу-сама что обиды нанесено не было, а извинения приняты.

— Благодарим за вашу доброту и снисходительность, Такэда-сама! Пожалуйста приезжайте еще! В следующий раз все будет по-другому, согласно вашему положению в обществе и высокому чину! — девчонки-мико, поняв наконец, что немедленного вспарывания животов за поселение высокой госпожи в чулан для чужой прислуги не последует, вспорхнули с пола как стая перепуганных птичек и так же быстро — удалились, пятясь и кланяясь на каждом шагу, непрерывно бормоча славословия милосердию дома Такэда, растворились в полумраке галереи, оставив нас один на один с четырьмя парадными подносами.