— Благодарю за ваши добрые пожелания, Инну-сама. — на меня внезапно навалилась усталость, и я с трудом сдержала дрожь в руках. Откат. Тело было на грани, я едва не сделала то, о чем потом конечно бы пожалела, кажется я тоже стала чуть меньше, совсем как Алый Великан Мицусада, уменьшенная смехом Старого Императора. В голове гудело и я слышала все как будто через слои ваты — далеко-далеко…

— … впрочем раз уж сегодня у нас гости из самой столицы, то… как там Хэйан-кё, Кими-тян? — спрашивает Ширакава, и в его голосе, который только что был голосом деда, снова прорезается та самая усталая повелительность, от которой хочется одновременно и повиноваться, и куда-нибудь спрятаться.

Судзуна-но Кими вспыхивает мгновенно. Вот эта ее способность вспыхивать — я смотрю на нее и никак не могу понять, как она это делает: не то что там порозовела чуть-чуть, не то что там легкий румянец, — нет, у нее вспыхивает всё лицо целиком, от подбородка до линии волос на висках, вспыхивает ровным, густым, девическим жаром, как вспыхивает сухая солома, когда в нее попадает искра, и нет бы потом прогореть и погаснуть — она именно вспыхивает. И — говорит, говорит, говорит… ее слова доносятся до меня как будто издали, но даже так я понимаю почему в столице Госпожу Судзуну-но Кими прозвали Маленький Колокольчик.

Потому что она не замолкает и рассказывает, что жара в столице стоит такая, что колодцы во Внутренних Покоях высохли до половины, и воду теперь носят из дальних прудов, а к вечеру она отдает тиной, — это первое, что говорит Кими, и говорит с такой гордостью, будто она лично осушила все колодцы, вот прямо старалась, ночей не спала. Рассказывает, что новая жена ее отца беременна и почти никуда не выходит, и что лекари велели ей есть сырую рыбу с горькими травами, и что вся дворня уверена, что от этого родится дурной ребенок, а ведь и так у ее младшей сестренки родимое пятно на половину спины, такое несчастье, бедная девочка. Рассказывает что какой-то монах из Нара, который якобы предсказал засуху и не угадал, а его за это хотели выгнать из столицы и не выгнали, и сперва над ним все смеялись, а потом колодцы пересохли и все перепугались что смеялись над ним и снова его пригласили, а он уже сам ушел и теперь его все ищут. Рассказывает про приемных дочерей Лорда Токихира, но эту историю я знаю, а потому не слушаю, я знаю, что говорят дворцовые сплетники и видела, что произошло на самом деле, одна девочка покончила с собой, а вторую удавила Ханами, у нее на удивление сильные руки.

Госпожа Маленький Колокольчик продолжает рассказывать и конечно же не может пройти мимо моей химэ и Господина Татибаны, который во всеуслышанье сказал, что жить без звука голоса и шуршания рукавов Принцессы Павильона Весенней Луны не может… и укатил в свою провинцию, потому что армия Госпожи Севера отступила от столицы. Скандал.

— … а во дворце, Инну-сама, всякий знает, что наследник наш с самой весны хворает, и лекари при нем ходят, и молятся день и ночь, и наш Лорд Киемори тоже посылал в Нара за жрецами, и один жрец, говорят, сказал, что над мальчиком — тяготеет чей-то гнев, — но сам-то Инну-сама знает, чей гнев на мальчике тяготеет, разве я могу тут что-то сказать, я женщина простая, но я и передаю только то, что во дворце говорят, — сказала бы я что-нибудь не то, так меня бы уже давно… — и она останавливается, потому что вокруг очень тихо.

Тише, чем тихо. За этой фразой не следует ни фитиль, ни древко за стеной, ни чих монаха. Не слышно даже сакэ в кувшине. И в этой висящей тишине я наконец выныриваю из ваты, в которую меня укутала усталость, — потому что тишина тут не от того, что все затаились, а от того, что все именно сейчас, в это самое мгновение, смотрят в одну точку — в точку за столиком на возвышении, где сидит Ширакава.

Он не хмурится. Он вообще ничего не делает лицом. Но у него дрогнула рука, та рука, что держит чашечку.

Одна маленькая дрожь в мутном свете масляных ламп, и я — я, которая сейчас едва дышит и едва держит спину, — я вижу эту дрожь, потому что смотрела на его руки весь вечер, потому что когда нельзя смотреть в глаза, смотрят на руки, и я запомнила эти руки и знаю, что за весь наш вечер они не двигались ни разу, кроме как поднять чашечку и опустить ее обратно, и вот теперь его рука дрогнула.

— Что с ним, Кими-тян? — спрашивает Ширакава, совсем ровным голосом, и в этом ровном голосе я слышу столько, что мне снова хочется встать и выйти, хотя я не понимаю, отчего именно хочется.

— Инну-сама! — вспыхивает Кими, только теперь начиная понимать, что сделала. — Я не то имела в виду! Я вовсе не… — а потом себя одергивает, потому что тут не принято объясняться, и замолкает, закрывшись веером, и веер в ее руках подрагивает.

— Что говорят лекари? — продолжает Ширакава, переводя взгляд с Кими на Сидзуку. И по этому переводу видно, что вопрос адресован уже не Маленькому Колокольчику, а той, у которой уши там, где у Кими язык. Сидзука делает паузу, ровно такую, чтобы стало ясно, что она взвешивает не ответ, а манеру ответа, и отвечает:

— Говорят разное, Инну-сама. Говорят, что он слаб, но не настолько слаб, как говорят. Говорят, что Императрица почти не отходит от его постели. Говорят, что Лорд Киемори приказал на всех перекрестках читать сутры. — Она выдерживает маленькую паузу. — Говорят, что в третий день месяца шестого, когда жрец принес в его покои курильницу с сандалом, мальчик закашлялся так, что весь дворец сбежался.

— И что было на четвертый? — спрашивает Ширакава.

— На четвертый он уснул и проспал до полудня, и все решили, что это к добру.

— А на пятый?

— На пятый, Инну-сама, если вы позволите мне говорить прямо, во дворце пересчитали тех, кто мог бы встать после него, и нашли, что список короток.

И тут Ширакава не смеется. Он откидывается на подушку, смотрит куда-то выше наших голов, молчит.

— Что ж. Завтра выезжаем в столицу. — Пауза. — Я хочу видеть внука. — он поворачивает голову к Алому Великану. — Как вовремя Киемори прислал свой эскорт.

Глава 6

Гостевой покой, отведённый нам с Бай Лин, оказался последним в галерее, судя по всему не самые почетные мы тут гости. Это было ясно и по тому, как здесь пахло: не сандалом, как в большом зале, а сыростью. А еще по тому, что в нише вместо свитка или фарфоровой вазы с цветущей веткой стоял просто пустой кувшин — из тех, в каких носят воду, и в нём, вероятно, днём держали воду. Скромно, думаю я, и тут же себя поправляю: скромно для них, а для меня, бывшей прачки, в самый раз, и, стало быть, жаловаться не на что, — однако легкая обида всё равно во мне шевелится, потому что Сидзуке, я знаю, отвели покои в главном крыле, подле западной галереи, откуда вид на озеро, а мне — последняя комната в конце, где коридор упирается в глухую стену и до выхода, если что, дальше всего. И я знаю, что случайностей в таких делах не бывает, местные крайне осторожно к статусу относятся и коли отвели мне покои в конце галереи, то и цена мне тут медный грош в базарный день. По крайней мере в их глазах… чьих? Кто тут принимает такие решения? Настоятель Храма-на-Горе или же какой-нибудь неведомый мне управляющий, эдакий аналог Масаши-сана из дворца?

Постелили на полу, как полагается последним из гостей, однако циновки свежие и сухие, поверх тонкое стеганное одеяло, вместо подушки принятое тут жесткое изголовье из полированного дерева, масляная лампа на стойке, и таз с водой, и вторая лампа, которую я сразу погасила — зачем жечь масло, когда все и так видно, а от запаха горячего масла мне не по себе. Бай Лин что-то проворчала про «потемки» и «вам-то хорошо, у вас глаза как у кошки, Сан-сан, а мне как? Наощупь?». Пришлось временно зажигать вторую лампу… действительно у Аяко очень хорошее зрение и в сумерках я вижу все, но меня раньше это никогда не удивляло. Может, потому что в сумерках по павильону Хризантем ходила только я и Ханами? Вспоминаю ее темные, серьезные глаза и легкую улыбку…