Прямо под нами лежало озеро. Я упрямо называла его Бивой — так его назовут через много-много лет, и никто из моих спутников не поймёт, почему это имя кажется мне правильнее. Здесь его звали Оми-но уми, «море Оми», и я вынуждена была признать: местные не преувеличивали. Оно было огромным. Оно уходило на север, к невидимым отсюда берегам, и там, где небо касалось воды, всё сливалось в одну серебристо-сизую полосу, будто мир заканчивался и начинался заново. У самого края темнел остров — кажется, Тикубусима — и над ним кружили птицы, которых я отсюда не могла разглядеть, только угадывала по точкам.

Озеро было спокойным. Ветер, который гнал нас всю дорогу, здесь, на склоне, стих — и вода стояла так ровно, что в ней отражались облака, и облака были точно такие же, как в небе, до последней завитушки. Мне пришло в голову, что если бы я умела рисовать, я бы не стала рисовать храм. Как там говорят «дорога к храму важнее самого храма»?

Солнце уже опускалось к западу — за нашей спиной, за Хэйан-кё, — и свет его шёл по озеру длинной дорожкой, будто кто-то пролил в воду расплавленное золото. По этой дорожке можно было бы, наверное, дойти до самого горизонта, если бы у меня хватило смелости сойти с коня и пойти.

А над нами, на склоне, вцепившись в камень, стоял храм.

Я ожидала чего-то другого. Чего-то большего. В моём представлении «храм» — особенно храм, к которому ссылают принцев и в котором живёт отставной Император, — должен был быть похож на дворец: золото, лаковые колонны, широкие ворота, охрана. Исияма-дэра, Храм на Горе был другим. Старым, как дерево, из которого построили храм. Сперва мне показалось, что храм вырублен из камня, как пещерные монастыри далеко на Западе. Но нет: дерево. Тёмное, старое, почти чёрное от времени дерево, с темными крышами. Здания стояли прямо на камне, на белом, слоистом, как-то странно светящемся в закатном свете камне, который выступал из земли у самого входа в главный зал. Я никогда такого не видела. Камень был не фундаментом, не стеной. Он был — частью горы, которая просто вышла наружу, а люди очень давно пришли и построили на ней дом.

Несколько приземистых построек под тяжёлыми крышами прилепились к скале на разной высоте, будто ласточкины гнёзда. Над ними поднимались кедры — высокие, тёмные, старые, — и в закатном свете их стволы отливали красной медью, а кроны казались чёрным дымом, застывшим над крышами.

Слева от дороги, прямо в скале, была вырублена лестница. Широкая, каменная, с низкими ступенями — по такой удобно подниматься старому человеку, но неудобно спускаться молодому. Ступени блестели от влаги, хотя дождя не было уже несколько дней; я подумала, что камень здесь, наверное, всегда немного сырой, как бывает сырым камень в погребе.

Порыв ветра принес нам сладковатый аромат. Я повела носом — и поняла: это благовония. Их жгли наверху, в одном из этих приземистых зданий, и ветер, спускавшийся по склону, приносил этот запах вниз, на дорогу, прямо мне в лицо.

— Вот он, — сказала я вслух, сама не заметив, что говорю. — Храм на Горе.

Мицусада, ехавший рядом, посмотрел на меня и кивнул.

— Исияма-дэра, — сказал он просто. — Храм на Горе.

Я смотрела на озеро, на дымку, на каменную лестницу, на каменных львов внизу лестницы — и думала о том, что этот храм не зря поставили именно здесь. Не в столице, не на равнине, не у дороги. Должно быть тут очень красиво в период цветения сакуры… надо будет в следующем году с химэ приехать. А у самых ворот — кроваво-красный отблеск закатного солнца на обнаженных лезвиях. Нагинаты в руках у людей, что одеты как монахи. Еще одна славная континентальная традиция — боевые монахи.

— Гостеприимная Исияму-дэра. — пробормотала я себе под нос. — Посмотрим какую статую Каннон покажут нам…

— Что? — переспрашивает едущая чуть позади Бай Лин, тоже порядком уставшая от долгой дороги.

— Ничего. — я смотрю на «монахов» с оружием у ворот. — Нагинаты у них в руках, вот что.

— Ну так Старый Император тут, еще бы. — пожимает плечами она. — Я помню. Сан-сенсей. Момент слабости катаны — во время взмаха. Момент слабости копья-яри — когда отводят руку назад. Момент слабости нагинаты — во время смены рук на древке. — она приподнимается над седлом, выпрямив ноги в стременах и вглядывается вдаль. — Надо лишь дождаться, когда они сменят руки…

Глава 4

Нам даже отдохнуть с дороги не дали, едва лишь мы прибыли, не успели дорожную пыль с себя стряхнуть, как строгие монахи с нагинатами в руках вежливо, но настойчиво уведомили о том, что Инну-сан приглашает гостей Храма-на-Горе отведать трапезу. Инну — такое имя взял себе Старый Император Ширакава при пострижении в монахи. При входе в его резиденцию такие же вежливые и настойчивые монахи попросили оставить оружие прямо тут — на стойках у стены. Мне оставлять было нечего, «Благословение Рэнки» у меня забрали, вон он в руках у Сякухати, а остальные — последовали просьбе монахов. Алый Великан Мицусада осторожно прислонил свою дубину к стене, подобающей стойки для такого чудовища там не было, и монахи посмотрели на него с опаской и уважением. Я обратила внимание что подчиненные Мицусады, «Алые Нобори» — не стали расслабляться, а собрались у паланкинов во всеоружии, так как будто и правда атаки ожидали. Что же… наверное воспринимают учения всерьёз.

Сам Старый Император Ширакава был пожилым человеком с лицом, как будто вырезанным из куска белого мрамора или нефрита — бледный, с резкими чертами, с жестким взглядом и кустистыми бровями. Наголо выбритая голова, губы сложенные в вечной гримасе недовольства или презрения, тяжелый взгляд темных глаз, шафрановые одеяния из богато украшенной парчи, нефритовые четки в руках и морщинки в уголках рта. Он сидел на возвышении перед ним стоял невысокий столик с яствами и серебряным кувшинчиком с нагретым сакэ. Наши места были заметно ниже, но перед каждым также стоял невысокий столик. На столики споро накрыли девушки-служанки в бело-красных одеяниях жриц-мико, а мы приветствовали Старого Императора, вернее от лица всех его приветствовал Сякухати, который сложил перед собой руки на континентальный манер — две ладони сложены горизонтально, правая перед левой, глубокий поклон и приветствие в котором ни слова намека на то, что приветствуют Императора, пусть и бывшего. Инну-сама и все. Никаких тебе тенно хэйка банзай и всего такого прочего. Старый Император больше не обладает статусом властителя, формально он всего лишь один из многих тысяч монахов что есть по всей стране. Фактически же он до сих пор управляет страной… или управлял — до недавнего времени. Меня вдруг пот прошиб. Это что же получается, если братья Фудзивара правили «от имени и по поручению» Старого Императора, пользуясь мечами Минамото и Абэ, а Тобинай вместе с Тайра вышвырнули их из дворца, то сейчас я фактически в самое сердце вражеской фракции вошла? Ведь я — из тех, кто поддерживают Рэнку… а значит на стороне Императора Тоби, нынешнего властителя… так, стоп, но если слухи верны, то Рэнка — любовница Старого Императора… так на чьей я стороне? Я сглотнула. Оглянулась на стоящих вдоль стен монахов с нагинатами. Крепкие, плечистые, выбритые до синевы головы… лезвия нагинат торчат вверх, бросая блики от светильников. Держат они их уверенно, видно, что умеют обращаться… не люблю компетентных врагов. Но враги ли они?

Тем временем этот Сякухати закончил приветствие и Старый Император Ширакава, а ныне скромный монах Инну — соизволил обратить свое внимание на остальных.

— … снова ты всем доставляешь неприятности, Рэн-кун. — сказал он и Принц Рэндзи — склонил голову, словно ему на плечи камней навалили.

— Говорил я тебе — прими Три Драгоценности, стань Императором вместо Тобитэя, а ты чего? — Инну покачал головой. — Бездельник. Лишь бы стихи писать и рассветом любоваться. Дела государственные не терпят отложения и надлежат быть справлены в срок и с должным рвением. Страна в упадке, а ты в ссылку снова едешь. Не стыдно?