— А ты думаешь, почему такой популярной от пары стихов стала? — приподнимает она бровь. — Как тебя из столицы не выслали после такого… хотя да, слишком известной стала, совсем как Рэндзи со своими стихами об бледном цветке хризантемы. Того, кстати, выслали в конце концов.

— … чем дальше в лес, тем толще партизаны, да. — теперь я понимаю Сидзуку окончательно. В свете дворцового переворота и всего этого бардака в столице она решила было исчезнуть с политической сцены, и это верно, так она целее будет. Деньги у нее есть, Император Тоба ее одаривал, на безбедную жизнь хватит. Уйти в тень, сменить имя, переехать… понятно, что гарантий нет, такая уж эпоха, а деньги и ценности могут и отобрать, но все равно больше шансов выжить чем в этой банке со скорпионами что из себя представляет Императорский Дворец. Однако встретив в храме Старого Пердуна она увидела для себя возможность… ведь для Ширакавы она прежде всего женщина его сына, та, которую Тоба сам себе выбрал. И обладать ею — важный пунктик в голове у Старого Императора. Воспользовавшись этим она и осталась в его покоях на ночь… понятно, что они не спали, сразу же дать старику попользоваться ее телом означало бы лишиться преимущества, так что Сидзука стала играть в Шахерезаду, соблазняя и привязывая Ширакаву. Впрочем, тот тоже не лыком шит и ее игру наверняка насквозь видит, но ему это нравится… до поры, до времени. Вот тут и возникает гонка со временем, Сидзука должна стать ему другом и близким человеком до того, как ему надоест играть во флирт и разговорчики. Получится — значит станет приближенной Старого Императора, что в свою очередь наверняка подстегнет к ней интерес и самого Императора Тоба… опасную игру затеяла Госпожа Сидзука, но и выигрыш тут немалый, если все разумно разыграть, то можно встать у трона «ночной кукушкой», теневым советником, серым кардиналом…

— Я тебя недооценивала. — честно признаюсь я. — В этом есть доля благородного безумия, Син-сан. Ты… в любом случае я восхищаюсь твоими амбициями и желаю, чтобы ты достигла своих целей. А как достигнешь — не забудь о своей скромной подруге, которая, не жалея живота и рискуя своей жизнью сопровождала тебя в храм отбиваясь от разбойников и демонов-они в пути!

— Что-то я не заметила ни разбойников, ни демонов в дороге…

— Вот видишь как хорошо я справилась со своими обязанностями! — я оглянулась по сторонам. За нашими спинами продолжали ходить, переносить, звать кого-то вполголоса; Бай Лин продолжала стоять позади, следя чтобы никто не подслушивал наш разговор. Сидзука, оглянувшись по сторонам, легко увлекла меня за рукав к столбу галереи. Бай Лин в свою очередь отошла на несколько шагов, предоставив нам ровно столько уединения, сколько можно было получить посреди двора, набитого готовыми к отъезду людьми.

— Ладно, ступай уже, Начальница Устроения Высочайшего Выезда. — улыбнулась она. — Если у меня все получится — обязательно вспомню тебя. Помни и ты меня, Первая Скряга Павильона Весенней Луны, мне может понадобиться твой не знающий пощады меч… какая ирония что этот клинок благословлен Рэнкой…

— Прощай, сирабоси. — наклонила голову я. — Я бы посоветовала тебе не играться с сильными мира сего, но уже опоздала со своими советами.

Мы обнялись коротко, без церемоний; отступив, Сидзука еще на мгновение удержала мою руку, сжала пальцы и отпустила.

Я пошла дальше, к ожидавшим у ворот Алым, и только раз оглянулась. Сидзука оставалась возле галереи, уже пропустив перед собой очередного торопящегося слугу; встретившись со мной взглядом, слегка приподняла руку. Здесь она одна никуда не спешила. В конце концов она паломница в этом храме, здесь ей все двери открыты.

Сделав жест, Бай Лин я пошла дальше — туда, где виднелись красные стяги у ворот.

У ворот было тесно от людей, лошадей и оружия, причем лошади вели себя куда благоразумнее людей: переступали, фыркали, отмахивались хвостами, но хотя бы не пытались давать друг другу распоряжения.

Алые уже изготовились к дороге. На покрытых красной кожей и лаком кирасах играло солнце, широкие наплечники, стянутые красными шелковыми шнурами, сходились на спине при движениях, кто-то подтягивал крепление наруча, кто-то, поставив ногу на выступающий из земли камень, поправлял наголенник. Над шлемами и лошадиными головами поднимались полосатые луки-юми, виднелось белое оперение стрел, кое-где торчали копья-яри. Мне поклонились, признавая и узнавая, я кивнула в ответ, подмечая что Алые готовы к выходу, все-то у них на месте и все как надо. Уже хорошо. В дороге непременно выяснится, что кто-нибудь что-нибудь забыл, потерял или привязал так, что теперь не развязать. Закон дороги, куда деваться, что-то да пойдет не так.

Монахи тоже собрались, и было их столько, что утреннее «две сотни» уже не казалось мне преувеличением Моромицу. Одни ожидали у стены, придерживая дорожные узлы, другие стояли ближе к воротам; над их головами поблескивали лезвия длинных нагинат, а по тому, как охотно им уступали дорогу носильщики, можно было догадаться, что здешнее духовенство умело убеждать не только ссылками на учение Будды, но и прямым кинетическим воздействием. Уверена, что взмах нагинаты обращал в истинную веру куда лучше коанов и философских диспутов о бренности бытия. Несколько человек еще пробирались к своим, подоткнув одежду и не слишком церемонясь с теми, кто застревал на пути.

Свита занимала все пространство, которое не успели занять остальные.

Здесь уже царило настоящее чиновничье усердие: один чиновник подзывал слугу, второй тут же отсылал его в противоположную сторону, третий, взяв за локоть четвертого, что-то настойчиво ему объяснял, и все, совершенно все выглядели очень сильно занятыми и уверенными в том, что делают важное и ответственное дело. Закон Паркинсона в действии, из всего этого сброда разве что пять процентов настоящим делом заняты, плавали, знаем.

Посреди всего этого мелькала темно-лиловая парча Моромицу. Толстяк успел вспотеть еще сильнее, распоряжался сразу в нескольких направлениях и, заметив меня, моргнул и поспешно отвернулся.

Рыбоглазый стоял возле паланкина, спрятав руки в рукава зеленого каригину, и выглядел так же как и всегда — невозмутимым и спокойным.

Сам паланкин был готов. Длинные несущие брусья оставались свободны, занавеси поправлены, проход перед ним расчищен; носильщики держались рядом, уже без поклажи, поглядывая в сторону галереи.

Мне подали поводья. Я взялась за седло, поставила ногу в стремя и взлетела на коня, заранее поморщившись, — сейчас-то мои бедра непременно должны были напомнить вчерашний день в седле и ночь на жестких циновках. Но… ничего.

Я поерзала, осторожно устроилась удобнее. К моему удивлению, бедра не болели. Вообще «там» все как будто онемело, как будто местной анестезией жахнули. Ай да мазь, ай да Бай Лин…

Бай Лин, заметив, как я усаживаюсь, чуть приподняла брови. Я кивнула, и она с довольным видом отвернулась. Ну ладно, паршивка, признаю. Хорошая мазь, и правда жаль, что заканчивается, найти бы еще такую… впрочем наверняка и отходняк будет, это же не лечение, а именно что анестезия.

Сверху двор просматривался лучше. Алые готовы, монахи собрались, поклажу дотаскивают, свита в наличии, причем даже с избытком. Все вроде тут… единственно — занавеси на паланкине подняты и видно, что он — пустой.

Я поискала глазами Старого Пердуна, потом посмотрела на Мороёси. Тот встретил мой взгляд с обычным своим выражением вежливого неудовольствия.

— Так мы выезжаем? — поинтересовалась я. — Там же в свитке явно указано «через половину стражи», а где Старый Император?

— Ин-сама изволит принимать утреннюю ванну. — вежливо отвечает мне чиновник.

— Но… чего же вы меня так торопили? — хмурюсь я. — Если выезжаем после обеда?

— Выезжаем вовремя. — отвечает Рыбоглазый. — Старый Император никогда не опаздывает.

— Но сейчас уже половина стражи!

— Старый Император задерживается.

Глава 10