Свежее белье пахло травой. Бай Лин помогла мне развязать пояс и раздеться, хотя помогать не было смысла, однако это ритуал перед сном, точно так же как я сама обычно помогаю раздеться химэ, расчесать ее длинные волосы и протереть тело влажными полотенцами, а потом рассказать еще одну историю на ночь — о хитроумном Тануки и простоватом крестьянине Иваму или о сирабоси по имени Шахерезада, которая рассказывала даймё сказки, чтобы ее и ее сестру не казнили следующим утром, о буси из рода Беовульфов и о сыне наместника северных провинций по имени Гамлет, Принце Павильона Незаданных Вопросов.
Кто я такая, чтобы нарушать установленные традиции? Поэтому я позволяю Бай Лин развязать мой пояс и снять с меня одежду. Даже протереть меня влажными полотенцами… у нас в павильоне они были бы горячими, а тут — влажно-прохладные и прикосновение к коже скорее будит меня, чем вгоняет в сон. Как обычно она чуть замирает, стоит ей перейти к моей спине и осторожными касаниями протирает по краям, словно бы картину освежает. Что у меня… вернее — что там у Аяко на спине? Шрамы? Татуировка Старого Дракона между лопаток? Родимое пятно в виде карпа кои, стремящегося вверх по течению? Мне срочно нужно два больших зеркала, чтобы поставить друг напротив друга и наконец понять почему люди замирают, глядя на мою голую спину…
Наконец Бай Лин поклонилась и сказала, что тоже пойдет спать. Слугам тут постелили отдельно, в общих покоях для слуг и я бы оставила Бай Лин рядом с собой, неспокойно мне когда ее рядом нет, да и место незнакомое, но футона для нее тут нет, и я бы легко предложила ей лечь со мной… но непонятно как она сама это воспримет. И меня больше волнует не то, что откажется, решив, что я непристойности предлагаю, а то, что, решив это — все же останется, восприняв это как приказ. Так что я отпустила ее, а сама открыла дверь наружу, притащила мягкую подушку, подложив ее на полированное дерево открытой галереи и устроилась снаружи, глядя на большую, полную луну что нависает над храмом Исияма-дэра.
Середина лета на горе у воды, где стоят кедры выше крыш, полной тишины тут нет ни в полдень, ни в полночь, как только замолкают люди и ты привыкаешь к этой тишине — тут же начинаешь слышать что-то другое, регистром ниже и поражаешься тому, насколько богаты эти звуки, как будто в оперу пришла.
Днём-то здесь так звенело-трещало, что я едва слышала собственное дыхание, — а теперь лесные цикады смолкли, и после их треска кажется, что наступила гробовая тишина, но это тоже иллюзия, как и все здесь. Под этой тишиной, немедленно обнаруживается слой ниже, и ещё слой, и ещё, и каждый следующий — гуще предыдущего, как вода в глубокой бочке: слой за слоем, все ниже и ниже, глуше и глуше и каждый слой ниже — холоднее. Я слышу многоголосицу лягушек, их несметное множество, нестройный, никем не дирижируемый хор, а ниже хора — плёск, редкий, одинокий, от большой рыбины; а поверх плёска — где-то внизу, у камней, на которых построен храм, тонкая струя воды, и она капает с перебойчиком, не всегда в один такт, и по этому перебойчику можно, если долго слушать, понять, что время идёт.
Потом — галерея. Все мы спим, или делаем вид, что спим, но доски в этом храме полны памяти: они скрипят не тогда, когда по ним идут, а потом — через две секунды, через пять, догоняя того, кто уже миновал; скрипнет, подождёт, скрипнет опять. Кто-то кашлянул в дальнем конце и затих, и через минуту кашлянул опять, и по этим двум кашлям я понимаю, что это монах, что он стар, что он сидит, а не лежит. Кто-то прошёл ниже — там пол тяжелее, под ним не доска, а балка. И где-то за стенами спит или не спит Госпожа Сидзука, у которой окна на озеро, и в ее покое тихо так, что даже тишина не отзывается.
Я смотрю на полную луну и думаю о том, что и слух у Аяко отличный и видит она в ночи куда как лучше, чем средний человек… хорошее мне досталось тело, а вот воспоминаний почти нет. Помню лицо отца, когда он отправлял Аяко во дворец — обеспокоенное, серьезное. Помню что в ее ларчике есть тот самый матушкин гребешок, лежит там вместе с разноцветными камушками и засохшей веткой камелии, ее сокровищница… письмо от матери, пуговица из нефрита и заколка. Вот и все ее сокровища. Сердце отчего-то сжимается в груди. Бедная девочка, ты так и не выросла…
Вытираю выступившую в уголке глаза слезу. Почему я плачу? Кодама-но Аяко — ведь это теперь я. Это и мои сокровища. Мое тело. Мой отец работает архивариусом в далекой провинции, моя матушка оставила мне черепаховый гребень, который потом подбросили отравленной принцессе. Это я стояла на коленях перед Матушкой Фудзино, я стояла в той беседке без одежды, испытывая горечь и отчаяние, и конечно же я — падала черным на спины с потолочных балок, вонзая короткий клинок в промежуток между шлемом и кирасой и обжигая руку волной горячей крови…
Что я тут делаю? Посреди храма, недалеко от столицы и в центре политических интриг. Я играю в игры с большими дядями и тетями, играю не видя всей доски, не понимая какие правила и кто ходит первым, а кто — вторым. Неет, ubi nihil vales, ibi nihil velis — где ты ничего не знаешь, там ты не должен ничего хотеть. Я слепа как крот в норе несмотря на то, что вижу в темноте лучше всякого буси. Я не знала о том, что Старый Император Ширакава оказывается удочерил Рэнку в свое время. Не знала и о том, что между ним и Рэнкой была любовная связь… да и откуда мне знать? Дворцовые сплетни такого рода редко опускаются вниз, в прачечную, за такое могу и удавить в уголке. Но если наследник Сутоку на самом деле не внук Ширакавы а его сын… о чем это говорит? И самое главное — кто игроки? Тайра, которые фактически владеют юго-востоком страны, почти всей морской торговлей, имеющие самый большой флот и огромное войско… или Минамото, которые всю жизнь воевали против айнов и на этой войне отточившие навыки, единственные в стране имеющие опыт настоящей войны на суше. А как же Абэ, которые отдавали своих сыновей в войска северян чтобы те научились воевать и теперь Абэ также представляют собой угрозу… как же они? И это только начало, у меня голова кружиться начинает как я вспомню сколько знатных родов тут есть. И да, не все из них что-то из себя представляют, у некоторых своей силы и вовсе нет, но такие как тот же Татибана или мой муженек Такэда — достойны упоминания. Они наместники, то бишь управляют землями, а где земля — там доход. Сотни воинов-буси на службе у моего мужа, его буси, воины рода Такэда. Точно такая же история и с влюбленным в химэ Татибаной, этот медведь вроде бы за северян, у него поместье и сотни конных лучников. И чтобы усложнить всю картину — ни Тайра, ни Минамото и тем более — ни Фудзивара — не монолитны в своей политики. В каждом роду есть те, кто выступает за одних или за других.
И чтобы жизнь мне медом не казалась — есть еще один слой, хотя, казалось бы, куда круче… раньше я думала, что борьба идет между теми, кто хочет вернуть Императору Тоба его власть, прямую власть, отодвинув от престола надоевших всем Фудзивара. Что статус кво поддерживают Фудзивара и примкнувшие к ним Минамото с Абэ, а против них — Тайра с Императрицей. Но все оказалось куда веселее, ведь одним из игроков оказался Старый Дракон Ширакава. Он фактически правит страной из монастыря, будучи формально в отставке. И раньше я этого не понимала, но восстав против навязывающих ему свои правила Фудзивара, Император Тоба — восстал против своего отца. Кажется, у меня сейчас голова лопнет…
Лягушки стали умолкать. Сперва затихли те, что внизу, под камнями; за ними — те, что у прибрежной травы; и вот уже вода под горой стояла совсем молча, и в этом молчании, обнажившем нижние слои, стало слышно то, чего я не слышала до сих пор: как стрекочет какая-то ночная птица — одну ноту, потом вторую, потом долго ничего, — и как капает вода по камню.
Пол в этой галерее скрипучий, я это сразу же поняла, никто не сможет подкрасться так чтобы я не услышала… если конечно они не пойдут по потолочным балкам как я в свое время… ну или не владеют искусством Легкого Шага, умением плавно переносить вес с пятки на носок так чтобы ни одна доска под ногой не скрипнула.
