— А они здесь вас зауважали. — хмыкает Бай Лин, закрыв дверь и положив рядом со мной на столик маленькую шкатулку из темного дерева. — И вам даже убивать никого для этого не понадобилось…
— Запомни, моя ученица, порой слово бывает сильнее меча. — важно говорю я, поднимая палец вверх, стараясь выглядеть умудренной и отягченной жизненным опытом.
— Не у вас, сенсей. У вас меч всегда сильней. — пожимает плечами девушка, открывая шкатулку и доставая оттуда маленькую баночку белого цвета, не то из нефрита, не то из какого-то другого камня. — Словами вы обычно долго разговариваете, а мечом — раз и все. Сразу всех убедили.
— И в кого ты такая умная, паршивка… — ворчу я, откидываясь назад и приподнимая подол нижней рубашки. — Я от этой мази не помру прямо на лошади?
— Не должны. — уверенно говорит Бай Лин, на ходу зацепив один цубакимоти, сунула в рот, торопливо сжевала и тут же — запустила два пальца в белую баночку, продолжила прямо с набитым ртом… — Фэд фэ. Вагфых… в смысле — она сглотнула и облизнулась. — … яд же, говорю. Боль как рукой снимет. Жаль, что так мало осталось… тут такое не достать.
— Вот я и беспокоюсь что яд. Ай! Щекотно!
— Не дергайтесь, Сан-сенсей, мазь втереть нужно…
— У меня там все болит… можно так не сжимать? Ксоо…
— Сейчас станет легче, потерпите.
— Не становится!
— А вы избалованная девчонка, сенсей.
— Чего⁉
— Мазь говорю, втереть нужно…
— Вот… и втирай. Негодяйка такая. Ай! Ты это специально⁈
— Ну что вы, Сан-сенсей, как я могу…
— Еще как можешь. Паршивка.
Экзекуция по нанесению подозрительной мази на мои многострадальные бедра наконец закончилась, и мы с Бай Лин устроились завтракать. Торопиться я не собиралась, идут они все к черту, и Старый Пердун Ширакава и этот молодой змей Сякухати и вообще, чума на все ваши триста с чем-то древних родов до седьмого колена. Я буду завтракать. Есть одна старая мудрость, которая гласит что война — это война и пусть она идет своим чередом, а вот прием пищи по расписанию. Особенно когда такой шикарный завтрак на четырех подносах принесли.
Бай Лин завтракала вместе со мной, сперва торопилась, а потом, взглянув на меня — замедлилась, стала двигаться плавно и неторопливо. Все-таки она смышлёная, такую наложницу Сын Неба на континенте потерял… ну и ладно. Ему убыток, мне прибыток.
— Нечего. — в ответ на ее любопытный взгляд пояснила я. — Начнешь из-за них дергаться и суетиться — разбалуются. Будут думать, что можно мною помыкать. И так помыкают как хотят… хоть видимость достоинства сохранить…
— Даже… даже Ин-сама, Старый Император — пусть подождет? — спрашивает Бай Лин.
— Пусть. — киваю я. — У меня кто-то спросил, хочу ли я Начальницей Устроения Высочайшего Выезда быть? Неа. Я сюда приехала как наставница Алых, вот. И во сколько они в обратный путь отправятся — мне и решать. А то что по дороге к нам императоры приблудились или там монахи — это исключительно их частное дело. Да и сомневаюсь я что важные господа раньше полудня поднимаются и…
Стук, грохот, жалобный скрип досок под ногами в галерее снаружи. Я замираю с комочком белого риса между палочек, бросаю быстрый взгляд в сторону. «Благословение Рэнки», прямой цзянь с корзинчатой гардой на рукояти, мой меч, вернувшийся ко мне вчера вечером — вот он, у стены, руку протянуть.
— Где она⁈ — в комнату врывается одутловатый мужчина с бледным лицом и огромным животом, затянутым в темно-лиловую парчу с рисунками хризантем. — Вот ты где! — он тычет в меня пальцем. — Сидит, ест! Да как ты смеешь! — за его спиной в нашу дверь заглядывают перепуганные лица жриц-мико.
Я окидываю незваного гостя взглядом и мгновенно успокаиваюсь. Одутловатый, толстый, ходит переваливаясь, постоянно потеет, он явно не в лучшей физической форме. Кроме того, на нем и при нем нет оружия, даже его веер за поясом — хрупкая и изящная вещица, не то, что мой — из стальных и заточенных пластин. Обмахиваться таким тяжеловато, зато кисть упражняешь и в глотку кому воткнуть в самый раз… кому-нибудь особо горластому, вот как этот увалень.
— Как вы смеете врываться в покои моей Госпожи! — вскидывается рядом Бай Лин, но я поднимаю руку и она — усаживается на место, злобно зыркая на вошедших. За спиной у толстяка исчезают перепуганные лица жриц-мико, вслед за ним заходят еще двое. Один высокий и худой как будто нарочно для контраста подобранный, а третий… третий — этот наглец Сякухати со своей неизменной бамбуковой флейтой и улыбкой до ушей. Ну конечно, как же, такой спектакль и без главного ценителя. Все-таки надо будет его навестить… вот как назад в Хэйан-кё вернемся, и ночка особо темная выдастся… не хватает этому паразиту острых ощущений в жизни.
Я пожала плечами и отправила комочек риса в рот, нельзя такой еде пропадать, повара на храмовой кухне расстарались. Аккуратно положила палочки рядом с плошкой и взялась за фарфоровую чашку с чаем. Улыбнулась, чуть прикрыв глаза и благодаря всех ками за это спокойное утро и этот аромат, что дымкой…
— Чай они тут пьют! Сидят! Да как у вас рука только поднимается! Как только глаза эти бесстыжие можете пялить⁈ Такая честь оказана, а она — сидит!! — практически взвизгнул толстяк, и на его круглом, лоснящемся от пота лбу вздулась багровая жилка. — Пять десятков буси, две сотни монахов, сотня свиты стоят у Нижних ворот! Сам Государь в отставке соизволил испить утреннего лекарственного отвара и ждёт, а вы… вы тут трапезничаете, точно праздные торговцы на ярмарке в Оцу!
Я поджала губы, чтобы не расхохотаться, уж больно смешно этот толстяк выглядел. Опознать его не составляло труда — темно-лиловая, цвета перезревшей сливы парча высшего четвертого ранга, золоченый шнур на поясе и эта особая, годами выработанная спесь столичного вельможи, привыкшего пинком открывать двери провинциальных управ, выдавали в нем человека из самого нутра аппарата Экс-государя. Фудзивара-но Моромицу. Главный распорядитель Высочайшего выезда, человек, чье имя заставляло бледнеть уездных старост от берегов Бива до самых застав Ямасиро, потому что именно Моромицу ведал постоями, реквизициями фуража и тем, сколько мер отборного зерна осядет в амбарах после того, как паланкин Владыки скроется за поворотом.
Рядом с ним, заслоняя дверной проем длинной, тощей тенью, замер Накахара-но Мороёси — личный секретарь Канцелярии Ин, человек-свиток, высохший до состояния прошлогоднего бамбука законник с пергаментной кожей и узкими, невероятно холодными глазами птицы-рыболова. Руки его были чинно спрятаны в широкие рукава темно-зеленого охотничьего платья «каригину», а лицо не выражало ничего. Совсем ничего, я коровьи лепешки с большей выразительностью видала, ей-богу.
Ну и, разумеется, — Сякухати. Тот даже не пытался скрыть своего искреннего восторга, привалившись плечом к дверному косяку, он наслаждался зрелищем словно химэ — маринованными сливами или Ханами — цубакимоти, смакуя каждое слово.
И да, эти двое на самом деле были очень опасными. Нет, ни Господин Моромицу, ни секретарь Мороёси вряд ли бы смогли зарубить мечом даже самого медленного и глупого из буси, вряд ли смогли бы попасть из лука даже в стог сена, но они были опасны именно в аппаратном смысле. Однако я как-то уже привыкла к тому что меня пытаются убить не интригами а острыми железяками, воткнув их прямо мне в живот, так что зрелище орущего и брызгающего слюной толстяка почему-то меня жутко развеселило. Нет, если бы сам Старый Пердун Ширакава ко мне в покои заявился и ногами бы сейчас топал, то я, пожалуй, вежество бы проявила и в ноженьки поклонилась, но то Старый Пердун. Сам он сюда нипочем не придет, не царское это дело на меня орать. Прикажет — и наорут. Уже наорали.
Однако это для придворного чиновника такое — ужас-ужас, а для меня как с гуся вода. Я вообще женщина, у меня волос длинен, а ум короток, что с меня взять? Глупенькая Аяко, умеет только заточенной железякой махать, правда, чего греха таить — хорошо так умеет. Так как никто тут пока не умеет. А потому я спокойна. Ведь как бы на меня сейчас не кричали, мою душу греет простая и ясная мысль — если я сейчас захочу, то всем им тут головы поотрываю. Вон и меч у стенки стоит, раз снизу вверх и все. Вздыхаю, отгоняя яркую картинку как толстяк держится за вскрытый живот руками, пытаясь запихать обратно вылезшие кишки и в глазах его стоит холодеющий ужас… нет, такой хоккей нам не нужен. И так за плечами в этом мире личное кладбище в половину футбольного поля, кувабара, кувабара, не хватало еще клички «Убийца Толстяков».
