У Павильона Весенней Луны тоже зажгли фонари. Знакомые ворота, знакомый свет на дорожке — я смотрела на них через улицу, и мне вдруг ужасно захотелось домой.
У ворот нашего павильона стояла стража, этих парней я узнала сразу же — потертые доспехи с Алой Агэхой, длинные луки за спиной, выглядывающие из-за правого плеча белое оперение на древках стрел, рукоятки мечей на поясе. С улыбкой подумала, что теперь-то никто в наш павильон не пройдет, нет необходимости лично по ночам вставать и пинков юному мастеру Киехару Киехару отвешивать, чтобы дурь насчет спальни моей химэ из головы выбить. Нечего, Соно-химэ у меня считай уже замужем, наместник Татибана в столицу приехал, завтра наверняка с визитом поспешит, мужик он вроде справный, в полном боевом выглядит к месту, почти сотня буси с ним, все тоже справные, да на конях, а в местных реалиях коня прокормить и содержать это ого как. Вон у моего муженька, Мертвеца Такэда почти две сотни лучников, это да, но они все пешие. Конные он сам да человек десять из его отряда, так что Татибана побогаче будет… да и к Соно он с придыханием относится, несмотря на все дворцовые сплетни о ее доступности и легкомысленности.
— Добрый вечер, Такэда-сенсей. — кланяются мне буси у ворот павильона, мгновенно узнав. По лицам вижу, что эти со мной к Исияма-дэру не ходили, видимо из тех, что Мацусида в столице оставил.
— И вам добрый вечер, воины рода Тайра. — наклоняю голову я. — Как там Господин Мицусада? И все остальные?
— Никаких жалоб, сенсей. — коротко отвечают мне. А чего я хотела? Чтобы поставленные охранять Алые мне тут отчет выкатили, дескать получил Алый Великан Мицусада от своего дядьки и начальника Киемори по жопе за то, что сопровождал Ширакаву в столицу? Даже если Господин Киемори и отчитал его — им-то это откуда знать? А обсуждать командира, даже с сенсеем — себе дороже. Это только на первый взгляд Алый Великан милый и добрый, хотя если верить Ичи — и на первый взгляд он ни черта не милый и не добрый. Это у меня просто искажение восприятия после того, как он меня в ту ночь спас. Так и хочется за него спрятаться от всех невзгод этого мира, вот уж за кем, наверное, как за каменной стеной… эх. Странные чувства, ведь я ему в любой момент глотку могу перерезать, а поди ж ты… вздыхаю.
— Спасибо за службу. — кланяюсь я. Стражи отступают в сторону, освобождая проход, и я вхожу под широкую крышу центрального здания. С улицы наш Павильон Весенней Луны кажется почти сплошной стеной: наружу обращены глухие деревянные простенки, над которыми тянутся низкие свесы кровли, а чтобы попасть во внутренний дворик, нужно пройти через само здание, между опорными столбами, мимо убранных сейчас в стороны бумажных перегородок. Остальные постройки продолжают его по обе стороны, замыкая двор; окна и галереи смотрят внутрь, к саду, где можно сидеть с чашкой чая, не ловя на себе взгляды каждого проходящего по улице любопытного.
Внутри уже зажгли светильники, на полированных досках лежат тёплые отсветы, но наверху, между широкими балками морёного дерева, по-прежнему темно. Я невольно поднимаю голову, отыскивая ту, на которой лежала у самого входа, пока по крыше грохотал дождь. Отсюда, с пола, она кажется выше, чем мне запомнилось; тогда я свешивалась с неё, выбирая, кому из гостей оказать внимание первым, и расстояние до рогатых шлемов занимало меня куда больше устройства собственного жилища. Потолочные балки такие широкие и удобные… прямо-таки магистраль для тех, кто хочет пройти незаметно.
Из внутреннего двора доносится знакомый голос Бай Лин, и я опускаю взгляд, направляясь к выходу. Хорошо всё-таки, когда дома можно просто идти и смотреть себе под ноги.
За раскрытыми перегородками виднеется беседка с фонарями под крышей, дальше темнеют обращённые к саду галереи, за которыми находятся покои моей химэ и комнаты для гостей. Возле беседки тогда стоял Господин Такэда, пуская стрелы прямо сюда, через весь двор, по огонькам гвардейских светильников. Я на мгновение задерживаюсь у выхода, прикинув расстояние ещё раз. Хорошо стреляет мой непутёвый муженёк, ничего не скажешь. Самураи семьи Такэда быстры как ветер, спокойны как лес, яростны как огонь, неколебимы как гора… надо будет его навестить как-нибудь, все-таки мы женаты. Хоть с первой женой познакомлюсь и пятью наложницами… бабник так его растак.
В беседке сидят двое — моя химэ и Бай Лин в белом платье. Бай Лин указывает, химэ поворачивается, смотрит на меня и тут же вскакивает на ноги, бежит, словно и не знатная дама, а девчонка с улицы.
— Сан-сан! — восклицает она, подбегая ко мне и обнимая. — Куда ты запропастилась⁈ Бай Лин давно уже вернулась, а ты! Как тебе не стыдно!
— Очень стыдно. — признаюсь я, обнимая ее. — Ну как вы тут без меня?
— Плохо! — моргает она и не думая отпускать меня из объятий и кажется, еще сильнее сжимая руки. — Очень плохо! Никуда не уезжай больше, Сан-сан! Тама по тебе скучала! Даже почти ничего не кушала, совсем аппетит потеряла! Вот ты уехала, бросила ее совсем одну! Она за целый день только два хвостика рыбки скушала… ой, или три?
— Эта бессовестная кошка ест больше, чем я. — прибавляет Бай Лин из беседки. — Добрый вечер, Сан-сенсей. Как встреча прошла?
— Ты же знаешь Ичи, она вечно перестраховывается. — ворчу я, отпуская химэ.
— Честно говоря не знаю. — отзывается Бай Лин, подходя к нам ближе и с легким осуждением глядя как химэ буквально висит на моей шее. — Откуда мне знать? Госпожа Тайра-но Тиё — знатная дама, а я всего лишь бывшая служанка и всего неделю как ваша фрейлина, сенсей.
— И правда. Химэ?
— Не отпущу! — зажмуривается она. — Буду так держать и всегда будем вместе ходить!
— Сан-сенсей устала с дороги и еще не мылась даже. — приподнимает бровь Бай Лин. — Если вы так у нее на шее висеть будете, то она и не помоется. И не покушает. И не сможет вам вечером рассказать историю о хитроумном Тануки… или о чем там сегодняшняя история будет.
— Да, конечно, — неожиданно легко соглашается химэ и сразу разжимает руки и даже отступает назад. — Ты иди, Сан-сан. Ты ведь устала. Тебе надо помыться и отдохнуть…
Я ещё держу ладонь у неё на спине, собираясь поторговаться насчёт условий моего освобождения, а торговаться уже не с кем. Соно поправляет мне воротник, который сама же и сбила, проводит пальцами по складке на плече и опускает голову. Я слышу тихий вздох.
— Вот спасибо, а то я уже думала, так и придётся мыться, с принцессой на шее, — говорю я. — Бай Лин, представляешь, сколько потом шелков сушить?
— Представляю, — сухо отзывается та. — И кто будет сушить, тоже представляю. Принцесса Соно, да не переживайте вы так, не утонет Сан-сенсей в купальне… а мы и воду согрели. Истопник замучался дрова подкидывать в ожидании, так что в общие купальни идти не надо, прямо в павильоне и примете ванну.
Химэ смеётся, убирает руку с моего плеча, и я перехватываю её легкие и холодные пальчики.
— Пойдём уж. Расскажешь по дороге, как вы тут Таму голодом морили. Всего лишь три хвостика рыбки съела, ай-яй-яй… как не померла-то бедняга.
Она охотно придвигается ко мне, снова прижимается плечом, насколько позволяют наши одеяния, и мы идём к галерее.
— А я могу с тобой посидеть? — спрашивает она. — Пока ты моешься. Я мешать не буду.
Я поворачиваю голову. После обещания всегда ходить вместе это «мешать не буду» звучит как-то странно, словно за несколько мгновений химэ успела передумать и теперь просит гораздо меньше, надеясь, что уж в такой малости ей позволят.
— Конечно, можешь. Только про Таму рассказывай всё как было, с учётом каждой рыбки.
Соно кивает и устраивает мою руку у себя под локтем, придерживая ладонью.
— А давай вместе помоемся? — осторожно предлагаю я. — Что скажешь? Сперва я с себя всю пыль и грязь дорожную смою, а потом вместе в о-фуро посидим, погреемся?
— Давай! — кивает она и улыбается. — Конечно!
До купальни мы добрались вместе, причём химэ по дороге успела сообщить, что Тама спала на моём месте, и произнесла это с таким выражением, будто кошка заняла его исключительно от тоски по мне, преодолев природное отвращение к мягким подушкам.
