На посту медсестра мне сообщает, что Барский переведен из реанимации в палату. Поднимаюсь на этаж, там свой пост.

– Добрый день! Подскажите, в какой палате Барский Герман Сергеевич? – спрашиваю я, подойдя на пост.

– А вы ему кем приходитесь? – спрашивает меня красивая медсестра, от чего я понимаю, у нее не праздный интерес. А меня аж выбивает этот вопрос.

– А он что, из красной книги и теперь охраняется президентом? – задаю резонный вопрос.

– Пациент тяжелый, только что из реанимации. Ему противопоказаны нервы и лишние встречи, – отвечает эта медсестра, как королева всея больницы. Глаз на Барского положила, что ли? – Так кем вы ему приходитесь?

– Женой! – резко отвечаю я. Меня порядком выбесило, что это она здесь решает, кому и куда ходить.

– Документы предъявите! – грубит в ответ. Я достаю паспорт и отдаю ей, чтоб убедилась. – У вас отсутствует штамп в паспорте о браке. То, что у вас одинаковые фамилии, не подтверждает ваш брак, – да, страница о семейном положении у меня действительно чистая.

– Штамп о браке уже, как пять лет не является обязательным! Но если для того, чтобы попасть к своему мужу после того, как он чуть не склеил ласты нужен чертов штамп, клянусь, я его поставлю! – кричу я почти на все отделение.

– О, боги, Александра! Пропусти товарища майора, нам не нужны эти проблемы! – это Валера подоспел со своими шуточками. Уже обед следующего дня, а он до сих пор здесь. Живет тут что ли?

– Валерий Александрович, я не знала, – блеет ему в ответ. – Извините, проходите, конечно. Седьмая палата, – это уже мне.

Захожу тихонько. Палата одноместная, это очень радует. Светлая, окна большие и в помещение проникает много света. Герман полусидит укрытый наполовину, в палате тепло, а он мужчина горячий. Он не спит, с улыбкой на меня смотрит.

– Ты чего кричишь, жена? – шире улыбается.

– Твои фаворитки совсем распоясались, Барский. Препятствия изволят чинить от встреч с тобой, – с улыбкой, но по–деловому заявляю ему, мою руки и прохожу ближе, ставлю сумочку на подоконник. – Приструни. Это в твоих силах, – спокойно продолжаю.

– Кооошка! – тянет он с улыбкой. – Кобра ты королевская! Мы такую второй раз не встретить, – улыбку с его лица уже не стереть. – Никаких фавориток! Только жена! Внушение сделаю, – обещает Герман.

– Как ты, Барский? – улыбаюсь ему и сажусь на край кровати, задрав простынь и осторожно погладив его под местом сердечной раны.

– Ты пришла, теперь совсем хорошо, – ловит мою ладошку с кольцом, которое я не снимала. Ловит правой рукой, тянет к губам, целует, к своей щеке прижимает. С левой стороны пока что следует избежать активности. – Как ты себя чувствуешь? Ты вчера меня сильно напугала, – беспокоится Герман.

– Все в порядке. Я перенервничала, это неудивительно. Я твой телефон принесла, кстати, – вытягиваю из сумочки его гаджет. Про беременность не знаю, как сказать. Как-будто, сейчас не время.

– О, вот это спасибо, – воодушевляется Гера и забирает свой девайс. – А то я с самого утра на телефоне Орлова повис, – демонстрирует мне Валеркин телефон. Он уже весь в работе. Только с операционного стола, а уже, наверняка, знает ответы на все вопросы.

– Барский, ты неисправим, – двигаюсь чуть дальше, чтобы прилечь Герману на его пресс. Нельзя задеть повязку с раной.

– А ты что, хочешь исправить? – гладит мои волосы, сквозь пальцы пропускает, дышит глубоко притягивая к себе пряди моих волос.

– Не хочу, Гер, – тихонько глажу его по животу. Как же я рада, что с ним всё хорошо. У меня такое внутреннее спокойствие сейчас, именно, когда увидела его почти в добром здравии.

– Коша, – так и трогает мои волосы. – Я так тебя ждал, переживал за тебя. Ты в обморок так неожиданно хлопнулась. Прямо на моих глазах, в момент, когда я сделать ничего не мог. Кайсаров тебя поймал, я благодарен.

– Все теперь хорошо. Просто, нервы, – чуть меняю положение, чтобы смотреть ему в глаза. – Я, кстати, на твоей машине приехала, если ты не против.

– Катайся, – улыбается. – На своей не хочешь?

– Гер, она слишком крутая для моего интеллекта на сегодняшний день, – смеюсь. – Там все вокруг в электронике, полный фарш, я еще не разобралась. А у тебя в салоне минимализм, там я разбираюсь.

– Разберешься, я все покажу. Я брал тебе полную комплектацию, хотел, чтоб ты как королева разъезжала, – он все также нежно гладит меня. – Как там дочь? Я переживал, что заскучает.

– Все хорошо. У родителей не заскучаешь. Я объяснила им.

А я ловлю себя на мысли, что вот это сейчас действительно правильно. Что я здесь, рядом с ним, что он мне рад, что демонстрирует свою любовь такими моментами. А что я чувствую по отношению к нему? Благодарность? Нет. Точнее, да, безусловно, но это не основное. Спокойствие? Однозначно. Рядом с ним у меня, просто, Олимпийское спокойствие. У меня вообще, нет никаких переживаний рядом с ним. Нежность? Безоговорочно. Я чувствую его нежность и я чувствую свою нежность к нему, во мне она есть и мне хочется ею делиться. Радость? Бесспорно. Я рада, что с ним всё в порядке, насколько это сейчас возможно. Рада лежать с ним вот так, понимая, что для него это тоже радость. Любовь? Да. Определенно – да. Я ощущаю его любовь ко мне. Мне, кажется, что я могу ее даже потрогать, настолько это чувство плотное. И я тоже испытываю к нему любовь. Без оглядки на прошлое. Больше не осталось во мне ничего прошлого. Только сейчас, только настоящее. Снова смотрю в родные глаза и убеждаюсь в своих умозаключениях. Совершенно точно любимый мужчина. И всегда им был.

– Кош, чего так смотришь? Всю душу из меня вынимаешь, – тихо говорит он.

– Соскучилась, Барский, – улыбаюсь.

– Кошка, меня накачали препаратами, и я вряд ли смогу тебя сегодня чем–то порадовать, – отвечает с такой грустью и, будто, виной.

– Герман, ты о чем–то кроме секса думаешь, вообще? – ложусь подбородком на свои сложенные ладони на его животе. Смеюсь. – Я не об этом говорю. Я по тебе, как по своему человеку соскучилась, понятно?

– Понятно. Соскучилась по мне. Не по члену, – смеется. – А я не могу не думать о тебе в горизонтальной плоскости, фантазирую.

– Ну, не запрещается, Гер, – снова улыбаюсь. – Ты, кстати, расскажешь мне о расследовании? У меня есть вопросы.

– Спрашивай, все расскажу.

– Каким образом Стечкин оказался у Карпенко? Пистолет лежал у нас в вещдоках.

– Левин ему его вынес.

– Левин?! Мой Левин?!

– Ну, он, скорее мой, чем твой, – хмурится Гера. – Он под моим началом уже лет десять ходит.

– Не цепляйся к словам. Он мой подчиненный. Как ты узнал?

– Я его подозревал. Ноги за ним поставил, вот и выяснил, что Карпенко с ним встречи искал.

– А как оказалось, что у Стечкина спилен боёк?

– Я его спилил.

– В смысле, ты? Он у меня в лаборатории лежал.

– Я к тебе приходил. Помнишь? Сам в лаборатории торчал и пилил.

– Приходил. Было такое. А зачем спилил?

– Я знал, что из него еще не стреляли, твое заключение читал. Значит, Карпенко пушкой может только размахивать, а стрелять будет в крайнем случае. Я понимал, что он не скоро поймет о спиленном бойке. Когда Левин согласился передать пистолет, он как раз, был мною подготовлен. Я бы умер, если б пистолет был исправен. Не простил бы себя и умер, – Герман тянется ко мне и целует в волосы и так крепко держит.

Испугался. Но не мог он тогда переживать за это. Ситуация требовала действий и ему пришлось принимать решения, от которых он и пострадал.

– Шесть лет назад Карпенко завалил своего партнера Рожкова, который решил отколоться от него и самостоятельно дальше бизнес развивать. В одиночку. Карпенко начал подозревать, что такое желание у партнера появились неспроста. Начал слежку за ним и выяснил, что у партнера с женой Карпенко завязались какие–то отношения. Девушка не соглашалась на ухаживания партнера, боялась мужа. Мол, они партнеры, какие уж тут отношения? А Рожков помешался на этой даме и пошел ва–банк, пытаясь раздробить, хорошо идущий бизнес. Сначала Карпенко задушил жену от ревности, утопил, а потом пришил и Рожкова. Вот и сломались две человеческие жизни, когда один решил, что может стать судьей.